Рекурсия. Часть 5. Анна

Когда с сонных глаз Льва сошла пелена, он смог разобрать слова на не единожды мятом и снова разглаженном желтоватом тетрадном листке, который он достал из кармана брюк:

"Дорогой Лёвушка!

Не поверишь, мне выпала редкая возможность. Меня-таки позвали на сборы, потому что Лидка не сможет. Она повредила стопу на тренировке, и меня взяли вместо нее. Я быстро собралась, у меня через полтора часа поезд в Минеральные воды, оттуда с какими-то пересадками группой прямо к самому Эльбрусу, представляешь? Вернусь где-то дней через 10. Постараюсь найти возможность набрать тебе.

Люблю, целую. Нюра"

Лев снова смял листок. Голос едва заметно дрогнул:
- Она занималась альпинизмом. В апреле девяносто второго их группа пошла на Западную вершину. Пропали без вести на третьи сутки. Видимо, попали под лавину. Их искали, но так и не нашли. Она просто не вернулась в лагерь. Никто не вернулся.

Гельмгольцу не было жаль Льва в привычном смысле этого слова, тем не менее Док чувствовал эмпатию к своему подопечному. К тому же, ему было немного неловко, что его творение доставило Льву неприятные эмоции. С другой стороны, Лев сам об этом попросил, и получил то, что хотел. И потому через какое-то время Роберт Андреевич продолжил:
- Скажите, Вы же эту записку видели во время... Эмм.. Сеанса?
- Да. Я, наверное, почти сразу после этого и проснулся.
- Похоже на то. Приборы зафиксировали всплески, а еще...
- Да врут все ваши чертовы приборы! - Лев сорвался на крик. От боли, от отчаяния. Он снова ощутил пустоту и боль потери. - Я не знал еще тогда, что все так кончится! Просто записка, просто уехала. На самом деле я только через две недели начал обзванивать их всех. А они: "Не волнуйтесь, скорее всего они спустились через другой район"... Бездари! - последнюю фразу Лев произнес уже почти рыдая.

И снова ненадолго воцарилось молчание. Гельмгольц не стал торопиться с расспросами. По сути у него было только одно намерение в отношении Льва, но его нужно было проявить вовремя. Поймать нужный момент. Поэтому он ждал. Словно гепард, выследивший больную антилопу и сгруппировавшийся перед прыжком. Жертва уже почти в лапах, главное - не облажаться в решающий момент.

- Почему Вы снова захотели пережить это? Если Вам так неприятно?
- Не знаю. Я хотел... Я думал... Может можно что-то изменить, не пустить ее, - раздражение покинуло Льва и уступило место привычному отчаянию. Это стало заметно не только по интонации, но и по некой отрешенности и обреченности во взгляде, направленного куда-то в потолок.   
- И как, получилось?
- Я не понимал, что все там - ненастоящее. Это было как в реальности, просто жизнь. Я ходил на работу, занимался диссертацией. Ел, не знаю, спал... Да, еще я завалил предзащиту. И вообще, так и не защитился, но это не важно. Я делал все абсолютно то же самое, что и тогда. Понимаете? Эта ваша хреновина не дала мне ни единого шанса...
- И что, даже текст на вашем листке такой же самый, как и там, в Вашем путешествии? - Гельмгольц осознавал, что спрашивать такое - большой риск, но, как всегда, его любопытство пересилило всякий здравый смысл.
- Постойте, сейчас... - Лев задумался и снова раскрыл записку, бегло прошел глазами по строкам сверху вниз, а потом и снизу вверх. - Да, как будто бы все точь-в-точь совпадает. Почерк, наклон, даже потеки чернил. Так и должно быть?
- Абсолютно! - Гельмгольц не скрывал восторга - его творение научилось внедряться глубоко в человеческую в память, считывать и воспроизводить самые мелкие детали. - Это значит, что наш опыт удался на все 100. Голубчик, мы с Вами на пороге чего-то поистине грандиозного! Вы хоть осознаете, какие перспективы это открывает? Для Вас, для меня, для Центра, для всего мира?
- И что мне с того? - равнодушно буркнул Лев.

Док был слишком занят в своем Центре, чтоб выезжать на природу и баловать себя ночлегом на свежем воздухе. Однако еще не так давно, когда он был помоложе, подобные затеи были ему по душе. Берег реки, сумерки, костер, пение сверчков, ночлег в палатке  или под открытым небом. Ранний подъем, ласковое утреннее солнце, легкий ветерок. Молодой Роберт достает удочку, аккуратно насаживает наживку, забрасывает и ждет. Тишина, безмятежность, погружение в мысли, идеи, мечты, чаяния. И вдруг... Поплавок задергался. Он чуть потягивает на себя - что-то увесистое, сидит хорошо. Главное - не дать соскочить, не спугнуть, аккуратно подсечь, и дело сделано - рыбка на крючке.

Гельмгольц слегка наклонился ко Льву и шепотом, будто "вне протокола", спросил:
- Вы были счастливы там, с ней?

Лев Яковлевич отвернулся. В глаза ему бросился тот самый ковер со спиралью. В начале девяностых они с Анной купили цветной телек. Настроив кабельный канал, они попали на какой-то диснеевский мультик, где удав заговаривал зубы мальчику, не отводя от того взгляда и медленно приближаясь. При этом в змеиных глазах пестрел и вращался, закручиваясь в немыслимый гипнотический символ, точно такой же спиралевидный узор. Он понял, что второй сеанс оказался гораздо более рискованной идеей, чем он предполагал.

- Да какое Ваше дело? Счастлив-несчастлив, все это - пустые разговоры, болтовня. Да и исповедоваться я вам не собираюсь! - Лев был непреклонен, но он явно не ожидал такого вопроса, который очевидно сбил его с толку. - Вон, загляните в свои графики! Они все лучше меня расскажут.
- Хотите вернуться к себе и снова окунуться в бездну отчаяния? Это все, чего Вы ждете от жизни, мой друг? Годы ушли. Вашу возлюбленную не воскресить, но жива память о ней, это - Ваш ключ к свободе! - Роберт Андреевич говорил медленно, вкрадчиво, глядя прямо в глаза оппоненту. 
- Какой свободе? Что Вы несете? - Лев был будто парализован, профессор явно к чему-то его подталкивал, но он не мог взять в толк - к чему. 
- Вы будете снова юны, начнете все сначала, встретите Анну, поженитесь, займетесь диссертацией...
- Снова в эту капсулу? Зачем? Какой смысл?
- Я услышал, что Вы хотели изменить прошлое. Увы, это оказалось невозможным. Но стоит ли менять то, что делало Вас счастливым? Кто знает, сколько бы продлился Ваш брак? Год? Два? Пять? Десять? Кто скажет наверняка?
- Не смейте… - Лев резко вскочил с кресла. Речь Гельмгольца явно выходил за рамки приличия.
- Решать Вам, голубчик. Унылое существование в бренном теле или вечная молодость...
- Что? - Лев почувствовал, как колени слабнут.
- Ресурс Вашего мозга - еще лет пять, от силы десять. Внутри аппарата этого хватит на десяток жизней... Вас не придется будить...

Лев не стал слушать Гельмгольца и спешно выскочил в коридор. Там было прохладно, из-под боковой двери обдавало ледяным потоком. Но он это едва замечал. То, что говорил профессор, походило на бред сумасшедшего. Какая вечная молодость? Что он вообще задумал? Ясно, что. Погрузить его в ретроспектр до конца дней, при этом эта дьявольская машина будет подсовывать картины из его собственной же памяти. Абсурд! Да этому профессору самое место среди душевнобольных!

Старик ринулся к процедурной. Дверь туда была приоткрыта, из-за нее доносился иссиня-фиолетовый свет.

- Нужно попросить Ковалёву вывести меня из этого проклятого Центра. Пусть отвезут меня обратно. Домой... К себе... Да? А дальше-то что? Что там, дома? Старая разобранная кровать? Или, может, уже собранная, она уже сама себе хозяйка... Чай, книги и покурить на балконе? Это всё? "Десяток жизней..." Хм... Но он предлагает немыслимое - навсегда увязнуть в воспоминаниях. Допустим. Я буду молод, встречу Анну. Мы поженимся, а после? Снова увидеть, как она уходит? А потом? "Вас не будут будить..." Это же сон... А как я тогда проснусь?

Озноб пробежался по влажной спине. Лев что-то осознал. Спираль... Ему и не нужно просыпаться! Десятки, а то и сотни жизней... Одно и то же, но словно в первый раз. Ты не знаешь, что это уже было, и не знаешь, что будет дальше. А потом, снова под этот аппарат, прямо внутри сна, и все сначала...

- Боже... Боже мой... А это точно со мной впервые?

Лев остановился на полпути и замер посреди коридора. Он дрожал. Руки, казалось, отнимались. Ноги подкосились и едва держали. Он оперся о стену.

- Это... Рекурсия... Система зациклена... Вызов самой себя... Пока не...

Еще до конца не понимая зачем, он засунул руки в карман брюк, снова развернул скомканный листочек. Все: почерк, наклон, потеки чернил - было таким же, как и в ретроспекции... Все, кроме единственной детали: "Люблю, целую. Анна". АННА!

- Чертов компьютер сбоит... Он несовершенен, он может ошибаться, подсовывать "левые" картинки.

Лев развернулся и, все еще местами опираясь рукой о стену, насколько мог спешно направился обратно в кабинет профессора.