Наследник

Всё может фантазия, но и ей нужны надёжные крылья…
Кто из нас не хочет разбогатеть в одночасье? Вряд ли найдётся чудак, что откажется от свалившегося на него, не весть откуда, наследства. Даже и выяснять никто не отважится – откуда и что взялось. Вот сколько и когда можно получить, вступить в наследство реально (!) от призрачных, давно забытых или вообще не известных родственников – на это, пожалуй, все пойдут.
В маленьком, старинном городке, в самом конце улицы, что ведёт дальше «в никуда», стоит неприметный домик, утопающий в зелени старых деревьев. Он такой же зелёный с выцветшими боками, в три окна со светёлкой, как и многие уютные домики в Подмосковье. Только покосившийся дощатый забор, да стёртая, склонившаяся на бок калитка, говорят о жильцах – либо очень старые, забытые детьми и внуками родители доживают здесь свой век, либо одинокий, хромой бобыль коротает время за «лекарством для души». Но, как бы там ни было, а дом всё-таки обитаем. Во дворе в четыре сотки: дорожка, вымощенная булыжником, заросшая травой, примятой чьими-то тяжёлыми ногами. Дальше холмики и бугорки, также поросшие травой, видимо бывшие грядки и клумбы. Только розовый куст, да старый куст шиповника выделяются красным на зелёном фоне. В два ряда стоят уставшие от жизни плодовые деревья – вперемешку: вишни, сливы, яблони и груши. В самом дальнем углу разросшийся куст калины, рядом с ним небольшой «нужник» и поодаль, затянутый со всех сторон плёнкой, летний душ. К дому присоседился маленький дощатый сарайчик. В небольшое крылечко с резными столбиками круглыми перилами ведёт лесенка в три ступени, тут же на полу стоят два горшка с полу засохшей геранью – старина, устоявшийся запах, и тишина…
За домиком, дальше по улице – ничего, только заросший молодняком берег старого пруда, да простирающиеся, на сколько видит глаз, луга с балками и перелесками. В конце пруда из зарослей горбатится каменный мост, он наполовину разрушен – ни проездной, ни пешеходный. На этом и том берегу, по бокам въезда и выезда, как часовые стоят старые высоченные липы со сломанными грозами верхушками. Лип всего четыре, и они давно хотят в отставку. В одном месте этих бескрайних лугов виднеется роща из нескольких старых, вековых дубов с ветками, обломанными молниями, и дубового подлеска, прикрывающего развалины монументального здания из красного, большого, добротно обожжённого кирпича – разрушенная помещичья усадьба какого-то древнего дворянского рода. Над уцелевшей аркой, некогда парадных въездных ворот, красуется незамысловатый герб этого обедневшего рода – на щите, в центре – гончая, держащая во рту вальдшнепа, а в левом верхнем углу – щит малый с крестом в центре. И тишина вокруг…
Эту божественную тишину нарушили шаркающие шаги. По улице, явно в направлении одинокого домика, неуверенным шагом шёл не опрятно одетый мужчина, лет сорока. Взъерошенная копна светлых волос одуванчиком красовалась на его довольно крупной голове. Под мышкой он держал свёрток сделанный из мятой газеты. В нём было что-то тяжёлое и круглое, оно постоянно пыталось выскользнуть из-под мышки вместе со свёртком. Карманы его потёртого, давно не чищенного пиджака, округло и упруго топырились. Всем своим видом, человек указывал на то, что шёл в одинокий дом по делу. И дело это, у него, было неотложным, о чём говорили его неустойчивое состояние и сизый нос. Конечно, это событие вряд ли было кем-то замечено, разве что проходившей мимо худой собакой с грустным взглядом. Человек двигался, как заведённая кукла и не о чём не помышлял. Но знал бы этот человек, какое неожиданное событие из разряда «чудес» его ждёт, то он бежал бы в припрыжку в этот дом! А не тащился бы, озабоченным старым гусем…
Часы на старой башне, стоявшей в центре городка, чуть слышно пробили семь раз. В городке всё пробудилось и задвигалось, шум суеты сует заговорил и стал понятен всем – городок проснулся и живёт. Но окраина… здесь всё по-другому.
В доме со спорным номером 13, спал высокий молодой человек на стареньком диване с круглыми подголовниками под зелёным сукном. Ноги «длинного» не любили один из кругляшей дивана и постоянно сваливали его на бок, заставляя висеть на двух железных навесках. Человек посапывал, досматривая один из своих «розовых» снов. Он невольно вскрикнул во сне, когда загремела щеколда на входной двери.
Войдя в дом, гость по-хозяйски снял свои, видавшие виды ботики, бросил их у порога. Три шага, и он остановился в главной комнате у крохотного круглого столика, накрытого вытертой до дыр клеёнкой с рисунком на тему «о вкусной и здоровой пище». Руки его ходили ходуном, поэтому он, как можно бережнее, достал газетный свёрток, развернул его и вынул оттуда стеклянную бутылку 0,5 л без наклейки и водрузил на центр столика. Бутылка, видимо, была наполнена самогоном и заткнута самодельной пробкой из газеты, характерный запах подтверждал это.
Хозяин, которого кликали на улице просто – Митрич, проснулся от посторонних звуков и манящего запаха продукта аккуратного похмелья, что не ведёт к дальнейшей пьянке, поднялся и пошёл к двери.
– Митрич, вставай, это я, Лёха! Тебе сейчас в аккурат лекарство требуется, да и мне тоже. Не одному же сидеть, вот я и притащился. Он положил на стол две луковицы, кусок старого пирога и два солёных огурца.
– Эх, капустки бы, да с жареной картошечкой… Митрич, ты бы сходил к помещикам, да накопал ведёрко, – бормотал он в ожидании хозяина.
Хозяин, в это время, делал обход своего хозяйства, соблюдая утренний моцион – нужник, умывальник, калитка и крыльцо. Ручной умывальник, висевший криво на старой груше, был наполовину с водой, которая медленно, капля за каплей покидала рукомойник и плюхалась в ведро, стоявшее под деревом. Рядом, с этим импровизированным дарителем влаги для чистоты лица и рук, висело на гвоздике видавшее виды вафельное полотенце. Внизу под деревом вросла в землю скамейка для курения и других нужд. С утра было ещё прохладно, Митрич поёжился, почесался и определив, что всё в «королевстве» в порядке, пошёл мягкими кошачьими шагами в дом.
Лёха уже нарезал огурцы и куски пирога, вытер и продул, как положено, два «малиновских» стакана. Теперь стаканы стояли, сверкая в низких лучах утреннего солнца, играли гранями и улыбались широкими ободками на верхних краях. Стаканы называли «губастые» или «малиновские» (в честь Министра обороны Малиновского) именно за эти улыбки. Нетерпенье у Лёхи росло и множилось с каждой минутой, – «Да где же его носит! Так и продукт может испортится» – негодовал он и уже поднявшись со стула собирался идти за товарищем.
Всё обошлось, через минуту-другую хозяин и ранний гость чинно сидели друг против друга и готовились к трапезе. Начали сразу без тоста, крякнув больше для порядка, осушили по пол стакана, занюхали пирогом и съели по дольке огурца. Это, как говорится, для равновесия, чтобы вчерашнее не тянуло вниз, а сегодняшнее крепче связало вчерашнее. Наука, понимаешь! Душевная компания – замечательный повод для душевной выпивки и душевного разговора. А темы – они все на виду, только выйди на улицу, да заверни на городской рынок, вот тебе и «полит информация». Её хочешь слушай, хочешь не слушай, она сама в уши лезет, стремится тобой овладеть. Рассуждать о всех услышанных новостях можно долго, отвлечённо, не вникая, но спор на острую тему – обостряет восприятие и отстаивание только своего, правильного мнения на этот счёт. Вот и сейчас, после принятия лечебной дозы продукта аккуратного похмелья, Лёха и Митрич уже громко обсуждали тему американской наглости в плане свержения правительств в странах ближнего востока и установки в них своих, марионеток. Ливия, Иран, Афганистан… как ещё держатся другие страны? А вот Украина поддалась на медовые пряники американской «демократии»!
– Нет ты скажи, что Ющенко, что Порошенко – продажные! Но, как же народ это не видит, как проглядел настоящую демократию? – возмущался Лёха.
– Это как посмотреть, после распада СССР, Украину резко перекосило на запад. И что характерно – народ сам, как стадо овец, добровольно вкусил «русофобию» и как кролик, под гипнозом будущей райской жизни, стал стремиться в алчную пасть так называемой «западной цивилизации»! – негодовал Митрич.
– Да они, как лохи, попались на крючок западной «спонсорской помощи» и потеряли свою «незалежность». Кто их туда тащил? Так нет же – «мы не Россия»! – пояснял горячо Лёха. Накал спора потихоньку остывал, по мере истекания в бутылке «лекарства» …
Солнце давно оторвалось от земли и перемахнуло через верхушки большинства деревьев. Ветерок притих, успокоился и не колыхал большие деревья. День становился жарким, птицы прятались в листве, паучки в траве. На полу заросшем камышом пруду стоял штиль, только круги, да плескание сонной рыбы в камышах нарушали идиллию природы. Далеко за леском, где-то в деревне мычали коровы, звали на обеденную дойку.
– Митрич, что-то маловато разогревающего, давай на порцию, я – метнусь на рынок к бабе Нюре, – предложил Лёха.
– Шустряк, я бы тоже сбегал, да у меня осталось всего три тысячи, ровно на «коммуналку», – процедил Митрич.
– Ну, тогда попрошу в долг, заложу пиджак. Нюрка жалостливая, пиджак не возьмёт, а бутылку в долг – даст, – убеждённо пробурчал Лёха.
– Иди уже, а я сплаваю за картошкой. Всё – закуска, желудок порадует – обмолвился Митрич.
  Он стал собираться в поход на участок картошки, что находился за прудом между развалинами старой усадьбы и новеньким, покрытым железной черепицей, коровником. Митрич пошёл в сарайчик, взял там весло для лодки, старый выцветший рюкзак и лопатку с черенком, обломанным, как раз посредине. Прикрыв сарайчик и прижав дверь оставшимся обломком черенка, чтобы не открывалась ветром, он выдвинулся через огород и в дырку забора вышел прямо на едва заметную тропинку, ведущую к пруду.
«Барский пруд», как его называли местные люди, был не полноводным и заросшим камышом. Раньше, этот пруд был излюбленным местом отдыха горожан, вокруг него была проезжая дорожка и примечательный, каменный «горбатый мост» в конце пруда. Но однажды половина моста, от старости, обрушилась и перекрыла русло ручейка, вытекавшего из пруда. Мост стал не пешеходным, замшел и зарос не весть откуда взявшимися деревьями. Вода в пруду поднялась и пруд стал вполне судоходным для лодок и любимым местом для рыбаков. Деревянные лодки различных конструкций лежали на пологих берегах, как ленивые тюлени, но для порядка, все были привязаны верёвками или цепями к небольшим сваям, вбитым в песок.
Митрич пришёл к пруду, выбрал лодку, та что поближе к воде, загрузил в неё лопатку, вещмешок и весло, отвязал верёвку и поднатужившись столкнул лодку в воду, ловко запрыгнув в неё, чем придав ей добавочное ускорение. Лодка уже отплыла метров десять от берега, когда Митрич уселся на скамейку и взял весло в руки. Сделав несколько мощных гребков с правого борта, он развернул нос лодки по направлению к противоположному берегу. Грёб он по переменке то справа, то слева выравнивая ход лодки к берегу, более крутому и обрывистому. В нескольких местах от берега в пруд уходили деревянные мостки, а от них на берегу были вырыты проходы со ступеньками. Митрич причалил лодку к одним мосткам и ловко выпрыгнул на их деревянный настил. Верёвку лодки он накинул на торчащий из воды столбик и завязал морским узлом. Когда-то лет десять назад, старшина второй статьи Дмитрий Балабан служил на тихом океане, на малом противолодочном корабле, наводчиком на корабельной арт. установке. «Вот тогда и мир повидал и себя показал», – говаривал он. – «Не то, что сейчас – тишина в городке на окраине, без жены, без детей – как на морском дне!»
Прихватив лопату и мешок, он выдвинулся по еле заметной тропинке в направлении развалин усадьбы. По обе стороны тропинки, как зелёный лес, стояли толстые стебли борщевика. Эта «псевдокультура» с ядовитым компонентом, когда-то была из США завезена в СССР для создания непреодолимых проблем в полеводстве и животноводстве. Теперь, прижившись на землях центральной России, борщевик, совместно с колорадским жуком, стали настоящей бедой для сельского хозяйства, да и проблемой для людей и животных. По мере приближения к картофельному полю, борщевик стал редеть, а затем вообще пропал – где-то скошен, где-то уничтожен химикатами. Митричу стало жарко, хмель даже и не чувствовался, но солнце припекало. Он остановился на краю поля, положил мешок и лопату, снял рубаху и остался в морской видавшей виды, выгоревшей тельняшке. Оглядевшись вокруг, он порадовался погожему денёчку, мягкой и неброской природе родного края. Только руины развалин помещичьей усадьбы из красного кирпича с облупившейся штукатуркой нарушали равновесие красоты и наталкивали на грустные мысли. И всё же, он решил, что по окончании «заимствования чужой картошки», все-таки сходит в усадьбу посмотреть, то там сейчас находится внутри.
Он закончил копать и собирать картошку, наполнив вещмешок почти под завязку, а идея у него была такая – чтобы «не ходить два раза», как говорится. Закончив работу, он разогнулся, вытер со лба пот, подхватил мешок и лопату, и направился в развалины усадьбы, чтобы там укрыться от палящего солнца и отдохнуть перед обратной дорогой.
Подходя к развалинам, под травой заросшей дорожки, он ощутил под ногами выложенные ровными рядами небольшие булыжники, какими в старину мостили основные дороги. Дорожка вела к бывшему парадному входу в здание. От старого парадного входа только и осталось – площадка бетонная, да чудом уцелевшая бетонная арка, ещё пару длинных, каменных ступеней. Фундаментные быки, на которых когда-то покоились колонны, изрядно потрёпанные временем, ровным рядом выстроились вдоль площадки. Далее всё сооружение представало красно-коричневыми кирпичными волнами высотой до полутора метров, обозначающими бывшие стены, углы и простенки величественного шедевра строительного зодчества.
Митрич, как хозяин вошёл в развалины, окинув взглядом внутренние фундаменты и основания, про себя отметил, что деревянного строительного материала не было вообще: ни полов, ни опор, ни стоек, кругом один битый кирпич, да бело-зелёный известковый раствор. У фундамента одной из широких стен, он заметил две аккуратно сложенные стопки кирпичей, они видимо для таких же путников являлись столами, а выемка в фундаменте – скамейкой. Он туда и направился, чтобы отдохнуть, рядом положил лопату и картошку, уселся на скамейку, с удовольствием вытянул затёкшие ноги, прижался спиной тёплому кирпичу стенки и закрыл глаза. Тело его обмякло, разлилось негой усталости, дремота опутала мысли, смешала их нектаром, не весть откуда взявшейся радости и спокойствия…
Митрич задремал, забылся и заснул. Ему снился странный сон из прошлого: будто он, ещё юноша, на этом берегу пруда в компании весёлых и счастливых хозяев, прислуживающих домочадцев и детей этого красивого дома. Все они счастливы, что в солнечную погоду отдыхают на берегу этого пруда. Деревянные шезлонги толпятся на краю песчаного склона, рядом столы и стулья накрыты вязанными и вышитыми накидками и скатертями. Вино, соки и фрукты, всё в красивой посуде виднеются на каждом столе. За столами сидят весёлые молодые люди – мужчины и женщины, одетые в одежды XIX века. А кругом играют и бегают также одетые дети, размахивают флажками с триколором и ловят сачками бабочек… В самый разгар игры слышится голос дамы средних лет, одиноко сидящей за столиком. Стол её стоит поодаль под старой, раскидистой липой.
– «Митя, Митя, иди скорее сюда! Посмотри, что тебе батюшка прислал из Санкт-Петербурга!» – её голос раскатисто летит над прудом.
Митя оставляет игры и бегом направляется к этой даме. – «Слушаю тебя маменька», – говорит мальчик, подойдя к столу. На столе перед женщиной стоит красивый, расписной сундучок: «Это тебе» – говорит женщина, – «Открой его, посмотри, что там.» Митя берёт сундучок в руки, с волнением открывает маленький замочек и откидывает горбатую крышечку. Сундучок тяжёленький, внутри покрыт мягкой тканью с рисунками, в нём лежат сладости: совсем малюсенькие пряники с колечками, печенье с двуглавыми орлами, россыпь разноцветных леденцов больше похожих на драгоценные камешки и самое удивительное – маленькие, круглые шоколадки в золотистой фольге с гербами, похожие на монеты.
– «Маменька, маменька, как же это красиво!»
– «Мерси, мерси! Как же я люблю вас с папенькой!» - восторженно кричит Митя. Женщина улыбается и молча смотрит на мальчика, ветер легонько треплет края её розовой шляпки. Лицо её выражает светлую радость события и счастье от общения с сыном.
– «Маменька, угощайтесь! Папенька был бы доволен мной. А можно я и ребят угощу?» – не смолкает Митя.
– «Конечно можно, беги скорей», – отвечает она, замолкая и провожая долгим взглядом сына.
Митя, не добежав до играющих детей, на пол дороги останавливается, чтобы ещё раз взглянуть на красоту содержимого сундучка. Приоткрыв крышку, он с удивлением обращает внимание на рисунок, что на внутренней стороне крышки: на светло-коричневом сукне, в центре, в жёлтом эллипсе сидит серо-коричневая крыса, на голове её возвышается корона, в зубах она держит золотое колечко. Ракурс рисунка поставлен так, что крыса смотрит на Митю в упор, не мигая, прямо в глаза. Митя отводит взгляд туда, где только что сидела его маменька, но ни дома, ни столиков с людьми, ни женщины под липой уже нет, только серое облако с розовой пылью, образуя огромный шар медленно уплывает в небо. Мальчик хочет кричать, но голоса его не слышно, только руки крепко держат сундучок, с крышки которого на него не мигая смотрит крыса с золотым кольцом в зубах.
Митрич, просыпаясь кричит, как во сне, и машет руками. Очнувшись ото сна, несколько минут он сидит молча и смотрит в синее небо. Только сейчас он ощущает, что всё его тело взмокло, с лица на шею противными струйками стекает пот. Жарко, полдень, уже которую неделю нет дождей.
Осмотревшись вокруг, он начинает понимать, что сидит внутри развалин старинного здания, бывшей помещичьей усадьбы, напротив него, в углу развалин комнаты, виднеются очертания камина, на что указывают остатки зелёно-синих изразцов на обломках кирпичей. «Да, не весёлая картинка, пора «завязывать» с пьянками, взяться опять за картины, может что-то стоящее ещё напишу» – думает он, – «рисовать-то я умею лучше всего». Его взгляд скользнул к темнеющему, обгоревшему основанию камина, что приютился в углу комнаты. И вдруг, он ощутил на себе пристальный взгляд. Ему ещё не удаётся осознать – откуда это ощущение взгляда и непонятной тревоги. Он стал вглядываться в темноту провала в камине и отчётливо увидел две желтовато-красноватые бусинки чьих-то глаз. Очертания предмета, смотрящего на него, поразило его до глубины души: это была большая крыса! Она сидела на задних лапах, длинный хвост её был откинут вперёд вдоль тела, глаза зорко смотрели прямо Митричу в глаза, как там, на сундучке из сна. Он хотел отмахнуться от неё, но крыса сидела не шелохнувшись, только нос её двигался из стороны в сторону, а в зубах что-то блестело от солнечного света. Митрич хотел запустить в неё лопатой, но передумал, пошарил в карманах и достал оттуда засохшую горбушку чёрного хлеба, прицелился и запустил в крысу. Зверёк сделал небольшой прыжок в его сторону, увернувшись от хлеба, только тогда Митрич рассмотрел, что в её зубах – жёлтое колечко. Чтобы полностью быть похожей с рисунком на крышке сундучка, крысе не хватало только короны на голове! И вдруг она, оставив колечко на обломках кирпича, развернулась и направилась к хлебной горбушке, дважды останавливаясь и оглядываясь на человека, как бы приглашая следовать за ней. Митрич оторопел, такое с ним происходило впервые. Он не двинулся с места, наблюдая, что будет дальше. Крыса постояла над горбушкой, затем схватила её и исчезла в провале перекрытия…
В развалинах некоторое время стояла звенящая тишина. Митрич уже собирался подойти и посмотреть на колечко, как послышался шорох, из темноты вновь появилась крыса, что-то держа в зубах. Сверкнув глазами и принесённым жёлтым кружочком, она, как и в первый раз, развернулась и убралась восвояси, приглашая за собой человека. Когда всё стихло, Митрич решился подойти и поглядеть, что принесла она. Подойдя к камину поближе, он поднял колечко и монетку – они оказались золотыми: колечко с пробой, монета – царский пяти рублёвик! Митрич вспотел, невольно вырвалось – «Вот те на! Не было ни гроша, да вдруг – алтын!». Он стоял ошарашенный происходящим. Крыса не появлялась. Митрич решился заглянуть в провал под камином. Он сделал шаг, и нога его провалилась по щиколотку в кирпично-известковую смесь, под ней что-то громыхнуло. Тогда он взял лопату и принялся разгребать то место, где провалилась его нога. Лопата упёрлась во что-то твёрдое и гибкое – лист железа! Митрич упорно расчищал кирпичную крошку, уже площадка была приличная, а листу железа конца не было. Пришлось выбивать нижние кирпичи основания камина, лопата пришла в негодность, и только в одном месте, под стенкой камина, уголок железа удалось приподнять. Митрич сел на кирпичи, отдышался и продолжил работу, уголок железа никак не хотел выходить из-под камина, пришлось остатком черенка лопаты вытягивать его. Железо от старости потеряло прочность, под усилиями Митрича, лист согнулся и вышел наружу, от следующих усилий лист порвался и отогнулся широкой полосой, открывая под собой деревянный короб с металлическим кольцом на крышке. Митрич был запыхавшийся и весь мокрый, как из бани, голова его шла кругом, он сел отдохнуть. «Что там? Что там?» – бормотал он – «Лишь бы не было секретного замка на коробе». Ему страшно захотелось заглянуть в короб. В ржавое, массивное кольцо он просунул черенок лопаты и попытался приподнять крышку, она не поддалась. Ему пришлось упереться ногами в железо и со всей силы тянуть черенок на себя, только тогда края крышки скрипнули, начали разрушаться, крышка приоткрылась. Края крышки, оказывается, были прибиты кованными гвоздями-костылями, которые заржавели и торчали в основании короба. Митрич приоткрыл крышку, под ней был плетёный из лозы коврик, обёрнутый льняной тканью и пропитанный льняным маслом. Масло давно высохло, коврик и ткань ссохлись воедино, поэтому легко вынулись из короба. На дне короба лежал плоский кожаный мешок, горловина у него была в одном из углов и завязана тонкой кожаной петлёй, один угол мешка был отгрызен, напротив этого угла, в углу короба была дыра. Митрич осторожно, двумя руками вынул из короба тяжёлый мешок и понёс его на каменную скамейку, где только что сидел и отдыхал. Он осторожно заглянул в дырку мешка и обомлел: там были какие-то свёртки пожелтевшей бумаги, золотые монеты, кольца с камушками и без них, какие-то камушки, жемчужные бусы и другие украшения – просто клад! «Вот те на! Сходил за картошечкой!» – бормотал Митрич – «Придётся половину картошки оставить здесь, может кому-то пригодится. Ай, да крыса! Спасибо тебе, ещё приду, хлеба принесу» …
Лёха давно пришёл с рынка, сидел на лавочке у дома Митрича и ждал хозяина. Он и во сне бы это не увидел, что его ожидало с минуты на минуту. Сердится на хозяина не было смысла: придёт, куда денется, да и «лечится» вместе веселей, тем более, что в карманах у него было аж две поллитровки крепкого самогончика. Ожидание затянулось, и он задремал. Очнулся он от того чувства, что кто-то пристально сверлит его глазами. Перед ним стоял улыбающийся во весь рот Митрич и спросил:
– Что уморился на рынке?
– Где, тебя-то, черти носили? – ответил Лёха вопросом.
– Да зашёл к помещикам в гости, с крысой только и поговорил.
– Что? С кем?
– Да говорю же – с крысой. Вот она тебе богатство прислала.
Митрич глубоко пошарил в отвисшем кармане штанов, выгреб оттуда содержимое и приказал:
– Подставляй ладони, наследник! – Он высыпал в ладони Лёхи с десяток золотых монет, пол горсти камешков и два золотых колечка.
– Вот теперь бросай пить, наводи лоск и женись, соскучился небось по красивой жизни.
– Откуда это? – только и выдавил из себя Лёха.
– С того света из далёкого века! – отшутился Митрич.
Лёху охватило волной радостных чувств. Ещё утром он был – БОМЖ! А сейчас кто? Свалилось счастье, донести бы, не расплескать…
– Ну ты человечище! Дай обниму тебя, что ли!
Познакомь меня с этой крысой, может и дом мне подгонит. Она видно добрая, – прошептал крайне удивлённый Лёха, всё ещё до конца не верящий в происходящее.
– Слушай, ущипни меня! Может я ещё сплю… ты себе-то что-то выпросил у крысы?
Митрич дав ему лёгкий подзатыльник, сказал:
– Пойдём картошку жарить, пленник счастья! Надо же это отметить! Я поделил всё, как просила крыса.
Митрич слукавил, ему не хотелось спугнуть ещё до конца не раскрытую тайну. Они обнялись. Так в обнимку, они радостные и вошли в дом. Было далеко за полночь, посредине Земли стоял одинокий дом, в нём сидели двое прилично подвыпивших мужчин, в самом расцвете сил, и рассуждали о жизни, о добре и зле, о счастье и о свалившемся богатстве. Потом они уже и песни пели хриплыми от пьянки голосами, потом провожались до зари: то Митрич отведёт Лёху до дома и пожелает приятных снов, то Лёха Митрича до калитки доведёт и пожелает сна – ведь утро вечера мудреней… Так провожались, что по средине пути наткнулись на светлую собаку, похожую на гончую, с острой мордой, поджарую и голодную. Она сидела на обочине и наблюдала, как двое людей, не крепко держащихся на ногах, танцевали посреди дороги танец «под мухой». Она не понимала, что они делают, но голод заставил её приблизиться к ним и сесть совсем близко, только тогда танцоры заметили рядом пса. Люди расстались, каждый пошёл на ночлег к себе, а собака так и осталась сидеть посреди дороги…
Время неумолимо, старое стирает, новое образует, и только крепкое старое прорастает сквозь завалы времени и истории. Так, недалеко от Обнинска, в небольшом городишке Балабино, в средине десятых годов XXI века появилась небольшая, но довольно современная и добротная типография. Всё её оборудование соответствовало современным электронно-компьютерным технологиям. Хозяин типографии, высокий мужчина, приезжий, средних лет, добрый и щедрый, не женат, обожает собак и любит охоту. Он крепко обосновался в городишке: у него добротный каменный дом на окраине городка. Дом небольшой, но красивый и с фамильным гербом на фронтоне фасадной части. Знающий человек, взглянув на герб, легко определит, что за хозяин здесь обитает. Герб, как картина рода: щит, разделённый на две части – верхняя небесно-голубая, на ней в верней части по углам два малых герба, слева красный с серебряным крестом в центре (герб Волынской губернии РИ), справа –   золотой, на нём в центре сидящая серебряная крыса с короной на голове; нижняя часть – зелёная, на ней в центре серебряная собака – русская гончая с вальдшнепом во рту. А на верху щита красуется дворянский шлем с белыми страусовыми перьями, с боков щит обрамляют муаровые ленты. * 
Все, кто работает на предприятии у Дмитрия Арсеньевича Балабана чрезмерно довольны хозяином – и платит хорошо, и не обижает никого. Только мужики заметили одну странность за хозяином – не пьёт спиртного и нет-нет, да и обернётся, когда кого-то покличут Митричем…               
                Июнь 2022 года.
               
*Прародитель Д.А. Балабана – урождённый Волынской губернии Арсений Балабан – духовное лицо, Епископ Львовский. А племянник его сына Григория, Фёдор в начале 20-х годов XVII века в Стретине имел свою типографию.