Искусство грешного пути. Глава 3

Уль-Намар встретил их тишиной.

Не той мирной. Морской тишиной, в которой слышен шелест волн и крики птиц, а странной — настороженной, будто сам остров наблюдал за незваными гостями. Даже ветер здесь дул иначе: короткими порывами, словно пробуя воздух на вкус.
Дирижабль, с тихим свистом и скрежетом, совершил обратный прыжок в Фортшпиль, а дальше «Вестникам» пришлось идти пешком. Почва под ногами была сухой, растрескавшейся, местами покрытой сероватым налетом, похожим на пепел. Растительность вблизи берега встречалась редко — искривленные кусты и низкие деревья, будто пережившие слишком много бурь.

Впереди, между поросшими вьюнками колонн уже виднелись первые руины, покрытие темным, обгоревшим налётом.

Когда-то остров Уль-Намар заселяла продвинутая цивилизация, первая освоившая магию и совместившая ее с паровыми машинами, подарив измученной планете и ее обитателям второй шанс. Теперь же все выглядело так, словно город просто… вымер, оставив после себя пустую оболочку.

— Слишком тихо. — пробормотал Джет, оглядываясь по сторонам.

— Для заброшенных мест это нормально. Здесь нет живых. — ответил Йен, с изумлением рассматривая покрытую не то коррозией, не то странным растением металлическую табличку, исписанную забытым наречием, — Это останки северного аванпоста… или порта, не разборчиво.

— Ты все еще можешь прочесть, что там написано? — Калиста подошла чуть ближе к брату, рассматривая причудливый шифр: палочки и кружочки перекручивались между собой, образуя забавный витиеватый узор.

Она с большим трудом могла различить повторяющиеся символы и перевести их, но почему-то одно слово выделялось на фоне остальных, будто сам металл выталкивал его вперед, а не прогибался под ним.

— Это же зайфу? — девушка осторожно дотронулась кончиком перчатки до таблички, проводя по рельефному оттиску.

— Да. Кажется, здесь ее хранили.

— А разве зайфу не является ядром веры народа Зайнугири? — Джет подошел к табличке с другой стороны, нахмурившись, — Они на другом конце света обитали!

— Зайнугири поработили племя Йерра;м-Такару, полностью поглотив их культуру, веру, обычаи и архитектуру как губка. И зайфу изначально имела другое значение, это у Зайнугири она стала аналогом мужского семени, ведь эти северные дикари были ярыми последователями патриархата, а Йерра;м-Такару были последователями матриархата, — Йен с нажимом провел рукой по табличке, снимая тонкие поросли травы, — И у них зайфу являлась сакральной субстанцией, созданной из редких масел, частичками минеральной пыли из магических камней, залежи которого мечтают найти наши археологи, и пепла предков.

— Да и использовали Йерра;м-Такару совсем по-другому. — Калиста кивнула в знак согласия, — Ею покрывали тело человека всего три раза за жизнь: при рождении, при причастии  и при смерти.

— И как это должно нам помочь? Сомневаюсь, что эта «сакральная субстанция», не высохла за все эти тысячелетия. — Джет скептически фыркнул.

— Чисто технически ни как, но если здесь хранили зайфу, то скорее всего где-то рядом должен быть вход в цистерну . И если она пуста, то мы сможем без проблем добраться до центра города, миновав эти противные заросли.

— Вы видели это? — Финн с криков влетел на небольшой пустырь, небрежно отряхиваясь от пыли, — Да, что вы прицепились к этой никому не интересной херне? Пошли, что покажу!

Не дожидаясь никакой ответной реакции, парень двинулся в обратную сторону, с трудом поднимая ноги. За то короткое время, что он простоял, зеленые вьюны плотно вросли в землю, уходя корнями на большую глубину к грунтовым водам.

— Вы идите, я поищу пока вход в цистерну. — Джет опустился на одно колено, зарываясь пальцами в твердую землю.

— Научитесь уже ладить. — Калиста легко похлопала парня по плечу и удалилась в след за братом.

Пройдя через густые заросли лиан и других непонятных растений, девушка очутилась на обугленной поляне. В радиусе 20 метров не было ни растений, ни травы, ни даже следов животных. По обугленной, засыпанной пеплом земле пробегали мелкие заряженные магические импульсы, а в центре, в взрыхленной воронке лежала половина амлушки.

Механизм был буквально разорван изнутри: только металлические стенки выгнулись наружу, словно их распирало нечто невидимое. Медные трубки расплавились, превратившись в застывшие потеки, а кристаллический стабилизатор, который долен был находиться в центре устройства отсутствовал — на его месте зияла оплавленная пустота.

— Это новая модель. — тихо сказала Владыка, проводя пальцем по обугленному металлу, — На них самые мощные заклятия и обереги, а металл обрабатывали по древнескандинавским заветам, даже не представляю какой силы должно быть существо, чтобы сотворить с ней это!

— Видимо, кто-то крайне сильный. И скорее всего мы здесь не одни. — Финн нервно оглянулся на руины впереди, — Нахрен я с тобой поехал? Сидел бы лучше дома…

— Тебя выселили, за неуплату.

— Спасибо, можно было и не напоминать.

Из глубины джунглей раздался громкий металлический грохот, отдавшейся эхом в покинутом лесу.

— Мы нашли вход! — громкий оклик Джета раздался по округе, забавно искажаясь от разодранной амлушки.

***

Лестница спускалась вниз не ступенями, а вздохами камня, каждый из которых был прорезан временем и следами бесчисленных ног, исчезнувших ныне во тьме небытия. Сводчатый проход, подобный гигантской глотке подводного существа, заглатывал скупой свет вечного, парового факела, работающем на зачарованном угольке, оставляя лишь дрожащее марево на стенах, где когда-то струилась влага, а теперь застыли слезы известняка. Воздух здесь был не чистым и легким с приятной отдушкой в виде легкого цветочного и морского аромата, а густой, затхлой памятью — пахнущей пылью, тленом и чем-то неуловимо-сладким, угасающим, как воспоминания о давнем пире.

С каждым шагом вниз тишина меняла свою природу. Она становилась не отсутствием звука, а его мумией — плотной, вязкой, поглощающей собственное эхо. Своды цистерны открывались внезапно, подобно черной бездонной чаше, высеченной в самом сердце земли. Свет от факела, словно испуганная птица, метался, выхватывая из мрака исполинские ряды колонн. Они стояли не как строения, а как древние стражи, пленённые каменным сном, их капители, утонувшие в тени, напоминали сплющенные короны забытого царства.

Под ногами, немного возвышаясь над полом – не вода, а зеркало из тьмы, чёрная гладь, неподвижная и глубокая, в которой тонули отражения колонн, создавая иллюзию бесконечного падения вниз головой в другую, перевёрнутую вселенную. Это была цистерна, но не для живительной влаги. Некогда её каменное лоно хранило сакральное масло – золотую кровь веры, густой, благоуханный эликсир, светившийся во тьме, как сгущённый солнечный свет. Воздух, если прислушаться к его молчанию, всё ещё звенел эхом молитв, шёпотом ритуальных песнопений, лязгом медных черпаков, зачерпывающих жидкое благословение. Аромат миры, ладана и священного елея въелся в пористый камень, превратившись в призрачный шлейф, в соль, осевшую на стенах. Но теперь это царство принадлежало умершему народу. Их присутствие не было явным – не было ни костей, ни одеяний. Оно было тотальным. Каждый квадратный ладонь пространства дышал их отсутствием. Они ушли, забрав с собой свет, звук и смысл этого места, оставив лишь каменную оболочку – скорлупу от гигантского яйца, из которого вылупилось и улетело время. Колонны стали надгробиями не людей, а целой культуры; тишина – их общей эпитафией. Рукой, дрогнувшей не от холода, а от благоговейного ужаса, можно было коснуться стены. Камень под пальцами был холодным и влажным, но в его шероховатости угадывалась когда-то тёплая гладкость, отполированная руками и зайфу. Где-то в толще этих стен, быть может, замурованы последние капли того масла – не вещества, а символа, застывшие, как янтарь, в котором навеки поймана душа эпохи. И стоило замереть, закрыв глаза, как воображение, подстёгнутое гнетущим величием места, рисовало обратные картины: вот по зеркальной поверхности священного масла плывёт отблеск тысячи лампад, вот тени жрецов скользят меж колонн, вот воздух колышется от песнопений, тяжёлых и сладких, как сам елей. А потом – тишина. Уход. Забвение. Открываешь глаза. Факел скупо пожирает тьму у самого лица. Чёрная вода молчит. Каменные стражи спят. Цистерна-базилика больше не хранит масло. Она хранит покой. Вечный, безмолвный и страшный в своём совершенстве покой народа, ставшего тенью, и веры, превратившейся в эхо. Это не подземелье. Это каменное легенда, высеченная в сердце мира, гробница не тел, а душ, где последней святыней является сама беспощадная, величественная память земли.

— Вау… — с нескрываемым восторгом прошептал Финн, — Как вообще люди могли это сделать?..

Парень остановился, по щиколотку в воде, разглядывая высокие своды.
Странно отозвалось эхо — не его собственный голос, а какой-то сдавленный, будто тишина, эта вязкая мумия звука, нехотя пропустила слово сквозь свою толщу и исказила их, придав отзвук древнего мира.

— С трудом и огромной верой. — мягко, почти невесомо добавил голос за его спиной. Калиста шла в конце, замыкая всю процессию. Ее паровой факел, работавший на зачарованном угольке голубоватого антрацита, шипел тише, чем дыхание, отбрасывая на влажные стены не дрожащие тени, а плавные, текуче силуэты. Она стояла на последнем «вздохе» каменной лестницы, не спускаясь в черную гладь и ее фигура, вытянутая за счет длинных элементов ханьфу, казалась еще одной колонной, ожившей на мгновение, — Камень поддается на только зубилу. Ему можно предложить форму, если попросить.

Финн медленно повернулся, и вода вокруг его сапог заволновалась, разбивая иллюзию зеркальной тьмы. Круги побежали к подножьям колонн, на ми ему показалось, что их отражение в глубине закачались ожидая чего-то.

— Ты так говоришь, будто они договорились с самой горой.

— Слабые любят молиться и перекладывать свою ответственность на других. — девушка сделала шаг вниз, и странный свет ее факела выхватил резную границу на ближайшей колонне — не геометрический узор, а что-то вроде стилизованных волн или языков пламени, струящихся вверх, — Поэтому у каждого народа есть свои боги. Джет, ты чувствуешь куда идет жидкость?

Девушка не спеша двинулась вперед.

Ее правая рука в тяжелой кожаной перчатке поднялась небрежно, почти лениво. Пальцы щелкнули раз — негромко, но с той отчетливой резонансной четкостью, которая рождается только в полной тишине. И факел в ее левой руке — тот самый, скупо пожирающий тьму у самого ее лица, — просто перестал существовать.
Это было не «потух». Это было «перестало». Пламя не дрогнуло, не отступило под напором невидимого ветра. Оно исчезло мгновенно и беззвучно, как будто сама идея огня была отозвана назад, в его породившую ладонь. Наступила темнота — густая, абсолютная, живая. Но она длилась меньше вздоха.

Потому что Калиста начала светиться.

Сначала она сняла перчатки. Медленно, неспешно, будто совершая обыденный ритуал. Тяжелая, пропахшая дымом и временем кожа соскользнула с длинных, изящных пальцев, обнажив бледную, почти фарфоровую кожу. Она заткнула перчатки в одну из петель, расположенных на широком поясе.

И тогда свет родился внутри.

Он начался с ее волос. Не с факела, не с шара в руке — с живой, рыжей копны тяжелых кудрей. Каждый завиток, каждая медная спираль будто проснулась изнутри. Сначала это было глухое, тлеющее свечение, как у раскаленного докрасна металла, скрытого пеплом. Затем оно набрало силу. Рыжина вспыхнула чистым, теплым, живым золотом. Не ослепительным, а глубоким и бархатистым, словто сами пряди стали жидким светом, струящимся по ее плечам и спине. Отсветы заплясали на влажных стенах, и внезапно проступили детали — каждый шрам на камне, каждый изгиб резного узора на колоннах, о которых раньше можно было только догадываться. Но она не остановилась на этом. Она подняла обнаженные руки, ладонями вверх, как бы представляя их самой тьме. И кончики ее пальцев загорелись. Не пламенем — точечными, крошечными, невероятно яркими звездами. Десять миниатюрных солнц, бело-золотых, холодных и чистых, разгорелись на ее ногтевых ложах. Свет от них был не рассеянным, а сфокусированным, режущим, вычерчивающим в пространстве четкие лучи. Он бил в потолок, в пол, в дальние углы, скользил по черной воде, и та под его прикосновением перестала быть просто черной — в ней проступили отливы темного нефрита, тайные глубины, скрытое движение теней. Теперь она была центром. Не просто источником света — само освящённым алтарем в этом заброшенном святилище. И свет этот был иным. Он не боролся с тьмой, как жалкий факел. Он ее преображал. Мрак под его влиянием не отступал, а становился прозрачным, насыщенным, обретал объем и тайну. Цистерна предстала во всем своем грандиозном, подавляющем масштабе. Колонны, которых раньше хватало лишь на пару, уходили теперь бесконечными рядами вдаль, теряясь в золотистой дымке у ее границ. Своды оказались выше, чем можно было предположить, и на них, залитые теперь мягким сиянием, проступили грандиозные фрески — лики богов или героев, стилизованные солнца и волны, вся история народа, выписанная охрой и лазуритом. Черная вода под ее ногами превратилась в идеальное зеркало, отражавшее этот новый, рожденный ее волей небесный свод, создавая ощущение, что она стоит в самом центре хрустальной сферы, между двумя мирами — реальным и отраженным. Воздух зазвенел по-новому. Не эхом шагов, а легким, едва уловимым гудением — будто откликался самый камень, отзываясь на чистую, неискаженную энергию. Даже запах изменился — ушла на мгновение затхлость, и в воздухе повис призрачный, но отчетливый шлейф того самого, давнего аромата: миры, ладана и священного, густого елея.

— Так, ты чувствуешь куда нам идти? — Владыка обернулась, на застывшего Джета. Казалось, парень выпал из реальности, с обожанием рассматривая медные кудри.

— Да… нам туда. — Джет, вынырнув из своих фантазий поспешно показал в сторону одного из проходов. Туда, где вода телка без препятствий, выходя из большой основной цистерны, в небольшую купальню, находящейся во внутреннем дворце, рядом с домом правительницы.

— Тогда веди.

— Здесь есть кто-то еще. — неожиданно сказал Йен. Он как зачарованный шел ко второй, маленькому проходу, — Я не чувствую в нем жизни… возможно это тот, кто нам нужен.

Золотое сияние, исходящее от Калисты, мягко колыхалось в неподвижном воздухе цистерны, и в этом свете лица «Вестников» выглядели почти нереальными — будто высеченными из старого камня, покрытого тонким слоем теплого янтаря. Где-то вдали тихо журчала вода, перетекая по древним каналам, и этот звук неожиданно стал единственным напоминанием о времени, которое всё ещё продолжало двигаться.
 Йен стоял неподвижно, чуть наклонив голову, словно прислушивался не к звукам, а к чему-то, лежащему глубже — к самому пространству.

— Там, — повторил он негромко и указал в сторону второго прохода, узкого, почти полностью скрытого тенью колонн. — Оно не движется… но и не мертво. Словно что-то осталось, когда всё остальное уже ушло.

Финн недовольно хмыкнул:

 — Звучит именно так, как начинаются все плохие истории.

 — Все важные истории начинаются одинаково, — спокойно ответила Калиста. — С места, куда никто не хочет идти первым. Она повернулась к Джету: — Поток воды туда не уходит?

Парень на секунду прикрыл глаза, прислушиваясь к едва заметному течению под каменными плитами, затем медленно покачал головой.

— Нет. Основной поток уходит в купальни. Этот проход… будто отдельный. Старый технический канал или внутренний коридор.

— Тогда всё сходится, — тихо сказал Йен. — Если амлушка была уничтожена, остатки должны быть где-то рядом с источником возмущения.

Калиста на мгновение задумалась, затем кивнула.

— Хорошо. Идём туда.

— Нет! Нам нужно в купальни! — возмущенно завопил Финн, — А если там, даже не «если», а сидит и ждет нас кокая-то опасная тварь? Я не готов оставить свою жизнь ради мнимой защиты! Она даже не доберется до Фортшпиля!

— Помимо Фортшпиля есть еще много других городов и стран. В них тоже живут люди. Это закон. — сдержанно ответила девушка.

— Наш родной город никто не спасал! — в сердцах воскликнул Финн. В цистерне воцарилась напряженная тишина, — Они дали нашему родному городу умереть, а ты бежишь спасать их?

— Варгхейм было не спасти. А теперь, не мешай мне делать свою работу, а тебе получать нормальное образование.

Они двинулись вперёд не строем, но привычно распределившись так, как всегда происходило в опасных местах: Джет чуть впереди, внимательно следящий за уровнем воды и уклоном пола; Финн — ближе к центру, то и дело оглядывающийся на колонны; Йен — почти бесшумно скользящий вдоль стены, словно стараясь держаться ближе к самому камню. Калиста шла последней, и её золотое сияние тянулось за ними длинным мягким шлейфом, превращая тёмный коридор в узкий тоннель света.
Проход оказался ниже, чем казался издали. Потолок постепенно опускался, колонны сменились массивными плитами, и воздух здесь стал тяжелее — влажным, прохладным, пропитанным запахом старого металла и застоявшейся воды. Где-то впереди слышался редкий, глухой металлический звон, будто капли падали не на камень, а на полую конструкцию.

Йен остановился первым.

— Мы близко.

Свет Калисты скользнул дальше по коридору — и там, в конце узкого зала, из тени медленно проступили очертания массивного механического корпуса, частично погружённого в воду и словно вдавленного в каменный пол ударом невероятной силы.
Финн тихо присвистнул:

— Похоже, мы нашли то, что осталось от второй амлушки.

Но чем дольше они смотрели, тем яснее становилось: механизм был не просто разрушен. Камень вокруг него был оплавлен, словно на мгновение здесь вспыхнуло нечто настолько горячее, что даже древние стены не смогли выдержать его прикосновения. И именно из центра этого искорёженного корпуса продолжал доноситься тот самый редкий, металлический звук — медленный, равномерный, как будто внутри всё ещё что-то пыталось работать.