Из детской памяти

Три мушкетера.

Конец сороковых. Мне десять лет.
То ли на Новый год, то ли на Первое мая у отца на работе устроили утренник
для детей сотрудников. После чая с сушками и подушечками взрослые убрали
стулья и стол к стенам.
-А сейчас будет конкурс на лучшее выступление,- объявила невысокая полная
женщина. -Кто хочет читать стихи или петь — пожалуйста! Победители
получат призы.
На стол положили шахматы, какие-то игры в коробках и несколько книг.
Стихов я знал предостаточно, но когда до меня дошла очередь, я решил спеть
песню, которую только недавно услышал по радио и запомнил с первого раза.
-Грустные ивы склонились к пруду,
Ветер шумит над водой.
Здесь у границы стоял на посту
Ночью боец молодой.
Я не старался петь «с выражением», этого не требовали неприхотливые
печальные строчки.
-Трудно сражаться бойцу одному,
Трудно атаку отбить.
Вот и пришлось на рассвете ему
Голову честно сложить.
Сам не догадываясь об этом, я сделал безошибочный выбор. Только недавно
закончилась война, и не было семьи, в которой она не оставила бы свой
кровавый след.
Меня слушали в полной тишине, и даже не сразу захлопали, когда я закончил.
-Вместе с победой спокойные дни
В эти вернулись края.
Ночью на старой заставе огни
Вновь зажигают друзья.
Я получил первый приз — книгу «Три мушкетера», толстую, в темно-зеленой
обложке.
Она долго стояла у меня на полке, зачитанная до совершеннейшей дряхлости,
пока не затерялась во время бесчисленных переездов.
***
Керя.

На перемене в класс влетел Сенька Цыган и заорал:
-Пацаны, Керя пьяная пришла!
Учительница математики Анна Кирилловна, или Керя, примерно раз в месяц
приходила на урок ощутимо нетрезвая. Директор знал об этом, но учителей в
школе катастрофически нехватало. Войдя в класс, Керя обычно сразу же
вызывала к доске Лешу «Академика», прозванного так из-за своей фамилии
Лысенко. Леша, обладатель звонкого дисканта, был гордостью школьного хора.
-Лысенко, спойте!
И Лысенко пел - «Землянку», «Темную ночь», «Синенький скромный
платочек»...
Керя слушала, покачиваясь на стуле в такт песне, и иногда даже негромко
подпевала. Остальные ученики занимались чем придется — читали книги,
разговаривали или просто спали, положив голову на парту. К Кере в классе
относились хорошо — она была «не вредная».
В этот раз Керя была под хмельком гораздо сильнее обычного. Пройдя
нетвердой походкой до стола, она шлепнулась на стул и оглядела класс. Взгляд
ее остановился на Леше. Тот нехотя вылез из-за парты и подошел к доске.
Очевидно, ему надоел его обычный репертуар, и он, откашлявшись, начал:
-По полю танки грохотали,
Танкисты шли в последний бой,
А молодого командира
Несли с разбитой головой.
Эту старую шахтерскую песню пели, переделав слова на современный лад,
инвалиды в электричках, переходя из вагона в вагон с протянутой шапкой.
Керя растерянно слушала его и вдруг, уронив голову на руки, зарыдала.
Класс затих. Потом с задней парты поднялся Славка Чернышев, второгодник,
штангист, гроза первоклашек. Осторожно ступая, он подошел к столу и
положил на обтянутое выцветшей ситцевой кофточкой плечо Кери свою
мощную лапу.
-Анна Кирилловна, не плачьте. Мы ведь все понимаем.
Керя подняла голову, попыталась улыбнуться дрожащими губами, потом
вскочила и выбежала из класса, сильно ударившись о дверной косяк.
Славка повернулся к Леше.
-Эх ты, певец! Ты другую песню найти не мог? У нее муж сгорел в танке...
***
Наглядный урок.

Где бы я ни учился, мне в качестве общественной работы поручали
редактирование стенной газеты — может быть, из-за моей грамотности.
1957 год, техникум. Я пишу короткие стишки к сатирическим рисункам -
насколько в это время можно было кого-то или что-то критиковать. На дворе -
активная борьба со стилягами, насильственная стрижка длинных волос и
распарывание узких брюк, чем комсомольские патрули занимались с
удовольствием.
В коридоре меня остановил наш комсорг.
-Слышь, редактор, ты на последнем вечере был?
-Я танцевать не умею, - честно признался я.
-Жаль, много пропустил. Наша Зайцева пришла в сарафанчике с голыми
плечами, - он оглянулся и понизил голос, - и, по-моему, даже без лифчика.
Ты ее там пропесочь как следует.
Тема была сложная — это тебе не пропуск занятий и неявка на переборку
картошки. Вместе с нашим штатным художником мы долго ломали головы,
пока не остановились на таком рисунке — Зайцева с голыми плечами и декольте
чуть не до пупка, а рядом стоит со скорбным видом девица в безупречно
пристойной одежде. Чтобы было понятнее, на подоле платья у нее большими
буквами написано «МОДА». Ниже располагалось мое двустишие:
-Плачет мода - вот обида!
Много тела, мало вида!
Здесь я немного покривил душой — бюст Зайцевой был известен всему
техникуму, и сам я, встречая ее, невольно задерживал взгляд на этой части ее
тела. Остальные части соответствовали бюсту, но я их как-то не замечал.
Газета была вывешена и вызвала необычный интерес.
Через несколько дней, когда я, задержавшись на изготовлении очередной
газеты, выходил из зала, в пустынном коридоре я увидел Зайцеву в ее
знаменитом сарафанчике. Судя по всему, она меня ждала. Я остановился.
Зайцева направилась ко мне с видом, не сулившим ничего хорошего. Я
отступал, пока не уперся спиной в стену.
Зайцева подошла почти вплотную. Она была почти на голову выше меня.
-Значит, мало вида, говоришь?
Она рванула вниз бретельки, а потом и сам сарафанчик.
Почти на уровне моих глаз покачивались показавшиеся мне огромными
груди с голубоватыми жилками и большими коричневыми сосками.
У меня пересохло во рту.
-Видел? - И Зайцева, довольная произведенным впечатлением, вернула
сарафанчик на место. - И больше не увидишь. Цыпленок ты, а не редактор.
Она повернулась и пошла к выходу. И я невольно заметил, что остальные
части тела бюсту ее соответствовали.
***
Неожиданная оценка.

В школе я занимался в драматическом кружке. Для премьеры была выбрана
пьеса, в которой не очень хороший мальчик исправляется под воздействием
своей семьи и становится если не очень хорошим, то значительно лучше.
Центральное место в пьесе занимала сценка, когда этот мальчик, которого
родители и сестра считают спящим — а он в это время, естественно, не спит -
слышит все, что говорят о нем родные. Основным обвинителем является сестра,
мать по возможности защищает его и оправдывает, а отец сохраняет
нейтралитет, уткнувшись в газету. Мальчик понимает, какие отрицательные
черты он должен исправить, и незамедлительно это делает. Мальчика играл я.
Это тошнотворное месиво воспринималось тогда вполне серьезно.
Читка проходила довольно легко, но когда начались репетиции, возникла
серьезная проблема. На сцене мальчик должен был спать — но на чем? Кровать
на сцену не затащишь — да ее в нашем скудном реквизите и не было, на полу
не уложишь - не поймут. В конце концов руководитель кружка, он же и
режиссер, решил:
-Обойдемся стульями. Я ставил «Вишневый сад», так там вместо декораций
были вырезанные из картона деревья. И ничего.
Наступила премьера. В зале полно народу, в основном родители школьников,
в том числе и моя мать. Я выхожу на сцену, тру глаза, весьма правдоподобно
потягиваюсь, снимаю ботинки и ложусь на три поставленные рядом стула,
молясь в душе, чтобы они не разъехались. В зале оживление, причину которого
я понял позже.
Отыграли гладко, даже суфлер не понадобился.
В антракте я побежал искать мать, чтобы услышать оценку своего
сценического мастерства. Мать стояла у окна и смотрела на улицу.
-Что же ты меня на весь город опозорил? - тихо спросила она, когда я дернул
ее за рукав. - Ты носки свои видел? У тебя там дыра на всю пятку! Что теперь
обо мне скажут?
Я молчал. Мне было стыдно.
Около окна остановились двое мужчин, и один, разминая папиросу, сказал:
-Пьеска, конечно, дрянь, но режиссер молодец. Один только штрих —
дырявые носки — и все сразу понятно: и семья небогатая, и мать за ребенком не
следит. Вот так надо уметь с мелочами обращаться.
Я посмотрел на мать. Она смущенно улыбнулась.
***
Царевна.

К Новому году руководитель нашего драмкружка Миша решил поставить
«Сказку о мертвой царевне». Были распределены роли, начались репетиции, но
незадолго до генеральной исполнительница главной роли слегла с высокой
температурой. Миша кинулся обзванивать своих старых знакомых, но перед
праздниками найти свободных актеров было невозможно. Наконец, ему удалось
договориться с Ариадной Царевой (в жизни — Аней Свечкиной) - когда-то
известной травести. Ариадна уже давно не играла на сцене и иногда
подрабатывала на детских утренниках.
Когда Миша, таща за собой довольно увесистый чемоданчик с гримом,
появился в зале, где собрались участники спектакля, все переглянулись, а сосед
сказал мне на ухо:
-Ей бы не царевну, а старушонку с яблоком играть!
Миша провел актрису в комнатку, служившую у нас гримерной, костюмерной
и складом реквизита. Ариадна отсутствовала часа полтора, а когда вернулась,
мы ахнули — это была юная белокурая красавица, и только с нескольких шагов
можно было разглядеть искусно наложенный грим.
-То-то,- удовлетворенно сказал Миша,- учитесь перевоплощаться!
-С таким количеством грима,- вздохнула исполнительница роли царицы,- и я
бы перевоплотилась в кого угодно!
Генеральная репетиция прошла без осложнений, если не считать того, что
приглашенная дама из гороно брюзгливо заметила:
-Вот тут у вас строчки:
-Мать брюхатая сидела
Да на снег лишь и глядела.
Вы не считаете, что слово «брюхатая» несколько неуместно в детской
аудитории?
-Это не у меня, а у Пушкина,- ехидно ответил Миша. -А потом, вы и вправду
считаете, что нынешние дети не знают, что такое «брюхатая»?
Дама, не желая дальше развивать эту тему, замолчала.
Наступил день премьеры. Актовый зал школы, обычно не заполненный даже
наполовину, был забит до отказа, даже притащили стулья из классов. Кроме
самих школьников, были их родители, знакомые и просто любопытные.
Центральная сцена спектакля — старушонка приходит к царевне с
отравленным яблоком (к сожалению, бдительного пса пришлось исключить из
сценария по техническим причинам). Царевна берет яблоко, подносит ко рту -
и тут из пятого ряда раздается крик:
-Не ешь!
Его поддерживает другой голос, и через несколько секунд весь зал дружно
скандирует:
-Не ешь! Не ешь!
Актриса остановилась с яблоком в руке и посмотрела за кулисы, где стоял
Миша. Тот растерянно пожал плечами. Тогда актриса подошла к краю сцены и
высоко подняла руку, требуя внимания. Зал затих. Ариадна профессионально
выдержала паузу и сказала проникновенно:
-Ребятки, мне очень приятно, что вы так переживаете за царевну. Но давайте
подумаем. Я не съем яблоко, останусь жить у богатырей, состарюсь, и
королевич меня никогда не найдет. Вы этого хотите?
Зал молчал, а потом тот же голос из пятого ряда примирительно произнес:
-Ну уж, ладно, ешь!
***
Единственная двойка.

В школе был я, что называется, круглым отличником. Однажды я получил на
четырех уроках четыре пятерки, и ребята в классе потребовали от учительницы,
чтобы она меня вызвала с целью дополнить коллекцию пятой пятеркой.
Я был лицом школы, и однажды из-за меня даже задержали экзамен.
Учеников в школе было много, и экзамены пришлось проводить в две смены.
Мне попалась вторая. В день экзамена я с утра убежал на улицу, совсем забыв,
что первый экзамен — сочинение, которое писали обе смены вместе.
Прождав полчаса, за мной послали. К счастью, я был недалеко. Мать, ахнув,
сорвала с веревки мою единственную белую рубашку, которую только что
постирала, и стала лихорадочно ее гладить. До сих пор я помню этот запах
шипящего под утюгом хлопка.
-Голова дырявая,- ворчала мать, орудуя утюгом. -За это не будет тебе
шелкового галстука, походишь и в сатиновом.
Шелковый пионерский галстук был у немногих. Но мне было не до галстука.
Наскоро натянув непросохшую рубашку, я помчался в школу.
Впрочем, я отвлекся. Итак, о двойке.
Уроки географии я любил. Дома я мог часами рассматривать географические
карты, знал наизусть столицы всех стран мира и множество названий морей, рек
и пустынь.
-Покажи реки Сибири,- попросила учительница.
«Лена, Енисей, Обь, Амур — пожалуй, хватит»,- подумал я, и повел указкой с
севера на юг.
-Не так,- недовольно сказала учительница. -Реки показывают от истока к
устью.
Я растерялся. Какая разница, как показать реку? Я попытался проследить
русло реки вверх по течению, но запутался в многочисленных и не везде
подписанных притоках.
-Садись, два,- спокойно сказала учительница и черкнула что-то в журнале.
Дневника, впрочем, она от меня не потребовала.
Я поплелся на место под изумленные перешептывания ребят.
На следующий день я мог с закрытыми глазами показать, откуда начинается
Миссиссипи или Лимпопо, но меня не вызывали, хотя я тянул руку каждые пять
минут. И только через несколько дней учительница смилостивилась, вызвала
меня и, выслушав ответ, поставила в дневник жирную пятерку.
***
Немного об отце.

О своей жизни отец рассказывал редко, а я был нелюбопытен. Знаю только,
что в юности был он неплохим сапожником, в 1924 году по «ленинскому
призыву» вступил в партию и был направлен на курсы культработников. Всю
жизнь он проработал в отделах культуры при рай,- гор,- и прочих исполкомах
инспектором, в его обязанности входил контроль за проведением культурно -
воспитательной работы на местах. Места иногда попадались самые
экзотические, и отец рассказывал нам то, что запомнилось ему больше всего.
Так, занесло его в какой-то глухой татарский городок. Утром, решив
позавтракать где-нибудь в столовой, он отправился на поиски предприятия
общепита и наткнулся на старый дом, на котором красовалась гордая вывеска
«Ресторан». Он вошел, ожидая увидеть обычную обстановку провинциальной
столовой, и остановился в удивлении. В маленьком зале стояло с десяток
столов, накрытых белоснежными скатертями, на столах — букетики цветов,
аккуратно разложенные блестящие приборы и — что его поразило больше всего
— меню в твердых обложках с золотым тиснением. Он сел за стол, раскрыл
меню. О таких блюдах он только читал в книгах, а о некоторых не слышал
вообще. Название каждого блюда было на двух языках — русском и
французском. Подошел официант, поклонился.
-Доброе утро. Что будете заказывать?
Отец выбрал что-то наиболее знакомое.
Качество еды соответствовало всему остальному. Расплатившись, отец
спросил:
-Откуда у вас все это? - и обвел рукой зал.
Официант улыбнулся.
-Не вы первый удивляетесь. Дело в том, что все наши повара до революции
работали в знаменитом «Яре», а когда его прикрыли, уехали на родину. Здесь
народ другой, конечно, но обслуживание осталось прежним. Приедет гость
залетный, вроде вас, он и оценит...
Еще одно воспоминание, тоже гастрономическое.
Как-то был отец зван был на обед к какой-то местной шишке. Подали борщ.
Дочь хозяина, с интересом поглядывавшая на столичного гостя, спросила его:
-Вам почесночить?
-Пожалуйста,- согласился отец.
Девушка взяла в рот зубчик чеснока, разжевала, выплюнула в ложку и
положила отцу в тарелку.
Надо ли говорить, что аппетит у него сразу пропал...
P.S. После смерти отца я нашел на его письменном столе две строчки.
Легкой жизни я просил у Бога,
Легкой смерти надо бы просить.
Только когда у меня появился компьютер, я смог выяснить, кому принадлежат
эти строки.
Легкой жизни я просил у Бога:
Посмотри, как мрачно все кругом.
Бог ответил:»Погоди немного,
Ты меня попросишь о другом.»
Вот уже кончается дорога,
С каждым днем все тоньше жизни нить.
Легкой жизни я просил у Бога.
Легкой смерти надо бы просить.
Иван Тхоржевский. Из Хафиза.
***
Крайняя фамилия.

Учился в нашем классе Коля Ященко. Он очень гордился своей фамилией,
потому что во всех списках она стояла самой последней, что, впрочем, не
спасало его от вызовов к доске. После седьмого класса я поступил в техникум, а
Коля закончил школу, отслужил в армии, и наши пути разошлись. Встретил я
его через несколько лет. Мы зашли в ближайшее кафе и принялись вспоминать
одноклассников. Я спросил:
-Ну, а твоя фамилия? Ты по-прежнему в конце всех списков?
Коля хитро прищурился.
-Представь себе, нет. В нашей роте был один парнишка, откуда-то из Сибири.
Фамилия его была... -Он сделал паузу. -Яякин.
***
Военная музыка.

После войны очутились мы в Ставрополе. Дом наш стоял (да и сейчас стоит,
наверное) на углу улиц Ленина и Артема — солидный трехэтажный дом с
большой лоджией, выходящей прямо на перекресток. Рядом находились
армейские казармы, и под нашими окнами каждый день маршировали солдаты,
сопровождая свой шаг военными песнями. Репертуар их был не очень богатым,
и я скоро знал эти песни наизусть — если не все слова, то мелодии точно.
Чаще всего пели песню с припевом:
-Стоим на страже
Всегда,всегда,
Но если скажет
Страна труда,
Прицелом точным
Врагу в упор -
Дальневосточная
Дает отпор,
Краснознаменная,
Смелее в бой!
Когда у меня появился компьютер, я нашел слова этой песни, но одного
куплета в них не было:
-Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,
И первый маршал в бой нас поведет.
Очевидно, выбросили этот куплет по идеологическим причинам. По этим же
причинам в песне о Матросове:
-Матросов, наш однополчанин,
Прославил Родину свою.
Матросова великий Сталин
Навечно оставил в строю!-
слова «великий Сталин» пелись позже как «народ советский». Пострадала
рифма, но не идеология.
Еще одну песню с грустным припевом:
-Идем воевать по приказу наркома,
Прощай, до свиданья, прощай!-
я не нашел даже в Интернете.
Очень часто звучала песня, которую я нашел в Сети под названием «Марш
защитников Москвы». Там были слова:
-Мы не дрогнем в бою
За столицу свою,
Нам родная страна дорога.
Нерушимой стеной,
Обороной стальной
Разгромим, уничтожим врага!
Я до сих пор не понимаю, как можно врага уничтожить обороной.
Иногда пели солдаты «Москву майскую» - «Утро красит нежным светом».
Песня не военная, но под нее очень удобно было маршировать.
Как я уже писал, у меня хорошая музыкальная память, и эти мелодии
запомнились мне надолго.
                ***
Первое знакомство с классикой.

Я пел в школьном хоре. Как-то после занятий я, укладывая свой портфель,
что-то мурлыкал себе под нос. Сидевший за столом руководитель хора (я даже
помню его фамилию — Дальводянц) прислушался и спросил:
-Ты хоть знаешь, что поешь?
-Нет,- честно ответил я.
-Это «Вальс цветов» из балета Чайковского «Щелкунчик». Что же ты, даже
Чайковского не знаешь?
Я помнил множество разных мелодий, но никогда не стремился узнать, кому
они принадлежат, да и в слова дикторов, объявлявших авторов и исполнителей
музыки, не вслушивался.
-У тебя патефон есть?
У нас, кроме черного рупора репродуктора на стене, никаких источников
музыки не было, о чем я стыдливо и сообщил.
-Ну, тогда приходи ко мне, когда захочешь. Услышишь не только Чайковского,
но и много другого. Да и Кето будет рада, а то у нас знакомых не так много.
Жена его Кетеван, Кето, была грузинкой, и из-за этого брака он рассорился со
своими армянскими родственниками, хотевшими женить его непременно на
армянской девушке. Не помогли даже ссылки на знаменитую оперетту «Кето и
Котэ», так как звали Дальводянца Константин (Котэ) Амаякович.
Так я познакомился с этой семьей. Кроме Кето и Котэ имелся в ней кот
Мурзик, канарейка без имени и мальчик Давид девяти лет, черноглазый,
смешливый и толстый. Мы быстро подружились, найдя общие интересы — мы
оба собирали марки, но меня интересовала военная тематика, а Давид почему-
то собирал марки республики Тува. Я до сих пор помню эти разноцветные
треугольнички. Давид был начисто лишен музыкального слуха, и отец,
безуспешно пытавшийся обучить его чему-нибудь, наконец махнул на него
рукой. Но тут подвернулся я, и Котэ стал передавать мне те знания, которые
хотел бы передать сыну.
Мы часами слушали пластинки, и я с радостью узнавал уже знакомые
мелодии. Больше всего мне нравилась вторая часть «Апассионаты» (Andante.
как сказал мне потом Котэ) - мерная поступь внешне спокойных, но
наполненных внутренней тревогой звуков. Скоро я знал все симфонии
Чайковского, все его балеты, оперы — вплоть до «Иоланты», многое из
Бетховена — короче, все, что было у Котэ на пластинках. Моя мать сначала с
подозрением отнеслась к моей новой дружбе, но однажды Кето пригласила ее к
себе в дом и устроила обед с кавказской кухней. После обеда женщины долго
обменивались рецептами, а дома мать сказала:
-Чем во дворе с хулиганьем шляться, лучше с порядочной семьей дружить.
Однажды после занятий Котэ подозвал меня.
-Хватит тебе с патефоном возиться, пора послушать живую музыку.
Приезжает симфонический оркестр, мы с тобой пойдем. Репертуар мне не очень
знаком, но надеюсь, что тебе понравится.
Мать выстирала и выгладила мою единственную белую рубашку и снабдила
меня кучей наставлений о том, как надо вести себя в приличном обществе.
-Главное, не глазей по сторонам и вовремя пользуйся носовым платком!
В филармонии я никогда не был, так что про первый наказ сразу же забыл.
Пока оркестр настраивал инструменты, я спросил Котэ:
-А что будут играть?
-Не играть, а исполнять,- поправил меня Котэ и произнес что-то такое, что я
сразу же забыл.
Вышел дирижер, раскланялся, взмахнул палочкой, и на меня обрушился
водопад звуков. Я растерянно пытался уловить хоть какую-то мелодию, но не
мог. Наконец, мне это надоело, я стал думать о чем-то другом и не заметил, как
заснул...
-Ну, что, понравилось?- дома спросила меня мать.
-Да,- буркнул я, с удовольствием стаскивая белую рубашку.