Дурдом имени доктора Айболита

Значит, так. Просыпаюсь я, значится, от того, что за окном этот гад петух, сука, не то чтобы заорал, а прямо таки выплюнул свою душу в форточку. Шесть утра. Я — лицо, приближенное к императору, то есть к телу. Участковый врач, мать его, в деревне Клюквино. Встаю. Ногами щупаю пол. Пол, зараза, холодный, как вечность. Чайник врубаю. Пока греется, думаю: ну что там сегодня по плану? График — это вообще понятие растяжимое, как резинка от трусов деда Михая. У нас тут не приемный покой, у нас тут цирк шапито на выезде.
Первый удар в колокол. Восемь утра. ФАП, он же пункт базирования. Сижу, стетоскопом верчу, жду. Заходит первая. Баба Нюра, семьдесят пять лет, в кирзовых сапогах и с топором под мышкой. Говорит: «Доктор, тыщу лет не видела, проверь давление, а то вчера внук с города приехал, я ему баню топила, так у меня чего-то башка того». Измеряю. Давление 180 на 110. Спрашиваю: «Таблетки пила?» Она: «А какие? Те, что синие? Или белые? Я белые вчера курам в мешанку покрошила, а то они что-то носы повесили».
Тут у меня глаз дергаться начинает. Это, значится, первый номер нашей программы «Зоопарк имени Луначарского». Курам — гипотензивные, деду Михаю (мужу её) — валидол вместо аскорбинки, а корове Зорьке — антибиотики для людей. Это даже не медицина, это какая-то алхимия на отшибе.
Нюру выпроваживаю, даю новые таблетки. Объясняю: «Синие — утром, белые — вечером. Курам — зерно, корове — сено, деду — водка, но не одновременно». Уходит довольная, топор из-за пазухи торчит — пришла давление мерять, а могла бы и дров нарубить по пути. Нормальный набор.
Дальше — больше. Забегает местный «предприниматель» Санёк. У него «палец не гнется, и в паху стреляет». Рассказывает, что вчера он «коня грузил» на свой газончик, чтобы везти его на случку. Я говорю: «Сань, у тебя ж грыжа». Он: «Да не, док, это конь лягнул, я ж ему под зад зашел, он мне прямо в причиндалы». Осматриваю. У него там не грыжа, у него там планетарий. Говорю: «В больницу надо, в район». Он: «А как же конь? А если он без меня заскучает? Мы ж с ним договорились, Плодотворная Пятница у нас». Я ему: «Сань, если ты сейчас не поедешь, у тебя пятница наступит на столе у хирурга, когда будут резать твои причиндалы, которые конь лягнул». Уходит, обиженный, что я коня не ценю.
Обед. По идее, тихий час. Не тут-то было. Звонит фельдшер из соседней деревни Глубокие Ручьи. Голос траурный. Говорит: «У нас тут эксцесс. Свинья Хавронья Михална родила. Счастлива. Но вместе с ней в сарае заперся дед Егор, потому что он туда полез помогать, а дверь завалило. Он там уже три часа. И они там, значится, едят одну картошку сырую и, кажется, пьют что-то техническое». Я говорю: «А при чем тут я? Я что ж ветеринар или МЧС?» Она: «Дык у деда Егора сердце, если его вытащат, надо ж осмотреть. А свинья нервничает, не подпускает».
Еду. Потому что я тут главный по зверям и копытным. Приезжаю. Картина маслом: сарай разворочен, мужики из сельсовета ломами тычут, свинья стоит в дверях, глаза красные, весом с небольшой танк. Изнутри доносится дед Егоров мат, перемежаемый хрюканьем и запахом сивухи. Решаем вопрос стратегически: я достаю валерьянку для свиньи (развожу в ведре), пока она нюхает, мужики дверь высаживают. Дед Егор вываливается наружу, весь в соломе, счастливый, как черт, и держит поросенка за ногу. Свинья, кстати, сожрала мое ведро. Но дед жив. Давление у него двести, но он утверждает, что это от радости. Картошка сырая, говорит, вкуснее, чем в ресторане. Дал ему нитроглицерин под язык, записал в журнале: «Оказание помощи при…», задумался, написал: «при ликвидации последствий совместного содержания».
К вечеру я уже как выжатый лимон. Сижу, заполняю карточки. Приходит участковый, лейтенант Сидоров. Молодой, глаза горят, недавно из города. Смотрит на меня с сочувствием. Говорит: «Ну как тут у вас?» Я на него смотрю. Смотрю на карточку бабы Нюры, где в анамнезе написано «отравление куриным кормом». Смотрю на историю болезни Сани, где диагностирована «травма, полученная при контакте с крупным рогатым скотом (жеребцом) в интимной обстановке». Смотрю в окно, где по улице идет дед Егор, обнимает пьяного свинаря, и они поют про «Распрягайте, хлопцы, коней».
Достаю из ящика стола початую бутылку корвалола, наливаю себе в кружку. Смотрю на Сидорова.
— Понимаешь, друг, — говорю я ему голосом уставшего санитара из дурдома — Это не деревня. Это, мать ее, помесь дурдома с зоопарком. Только в дурдоме хотя бы стены мягкие, а в зоопарке клетки крепкие. А тут всё понамешано. Здесь, чтобы лечить людей, надо знать повадки свиней, чтобы лечить свиней — надо быть психологом для людей, а чтобы выжить самому — надо иметь стальные нервы и резиновую задницу.
Сидоров робко спрашивает: «А чего резиновую?»
— А чтобы не прокусили, когда будешь делать укол от бешенства деду, который укусил пьяную лошадь, пока та пыталась выпить его самогон, — вздыхаю я. — Это, брат, не работа. Это цирк, в котором еще и воду отключили.
Сидоров молча наливает себе воды из кулера. Я смотрю на него. Глаза у него становятся квадратные. Записываю последнюю карточку дня. Диагноз: «Синдром профессионального выгорания на фоне контакта с фауной и флорой сельской местности». Рекомендации: пересмотреть отношение к реальности, либо запить.
За окном орет петух, на крыше сарая орет кот, а вдалеке, в стороне Глубоких Ручьев, радостно хрюкает свинья, отмечая освобождение деда Егора. Закрываю журнал. День прошел продуктивно. Никто не умер. Все, даже свинья, живы и относительно здоровы. Значит, завтра будет новый день в этом филиале цирка на колесах. Пойду, что ли, коню давление померяю. А то Санёк звонил, жалуется, что мерин его что-то грустный. А мне, блин, и мерина жалко.