***

Мильон терзаний: душевные муки и поиски барочного человека

Какие ассоциации со словом «барокко» сразу же рождаются в сознании нашего современника, интересующегося культурой и её историей? Вычурность на грани крикливости, крайняя степень интенсивности, режущая глаз контрастность цвета и грубая, топорная игра света. Однако все перечисленные признаки – лишь внешняя сторона этой сложной эпохи, а мудрое, пусть и слегка отдающее эзотерикой, правило гласит: «Что наверху, то и внизу; что внутри, то и снаружи». Каким же должно быть эмоциональное состояние личности, чтобы оно обрело воплощение в подобной материальной форме? Какие чувства и мысли отличали эту личность? Как она ощущала и воспринимала время – не то, что было на часах, а то, что пронизывало её повседневное существование?

Ответы на эти вопросы – точнее, почву для них – стоит искать в одном обстоятельстве, которое является краеугольным камнем ментальности барочного человека, – абсолютном отсутствии опоры. Во всех сферах – начиная с места в физическом пространстве и заканчивая духовными ценностями. Барокко как период изобилует событиями, переменами, разрушениями устоев и привычных картин мира, представляя собой бурлящий океан – хаотично-мощный и безгранично-пустой. До смерти им напуганный, барочный человек судорожно мечется и вглядывается в эту стихию, чтобы найти что-то, что хоть немного походит на границу, предел и тихую гавань – как центр урагана, в котором всегда спокойно, – и с ужасом осознаёт, что не находит. И ведь зацепиться совершенно не за что и не за кого: его сосед по земной реальности растерян не меньше его самого, а к трансцендентным силам, которые были рядом с его праотцами на протяжении всех предшествующих лет, обращаться бесполезно. Деистический бог своё дело сделал – создал эту безумную планету и скрылся за облаками почивать на лаврах, перед этим сказав своему оторопевшему подобию: «Ну всё, милок, дальше давай сам». Никаких инструкций, наставлений, заветов и всего того, что передаёт старший младшему в качестве ориентиров и маяков, которые не позволят заблудиться и пропасть в океане жизни. И стоит барочный человек, смотрит на этот океан, молит сам не знает кого и разгребает воду руками, тщетно ища объяснение всему, что захлёстывает его с головой…

Весь этот беспорядочный калейдоскоп складывается в уникальное и специфичное восприятие времени, которого не было раньше и которое закономерно изживёт себя потом. Смысл этого восприятия проще некуда: человек барокко в принципе не воспринимает время как процесс. То есть времени как такового, вместе со всеми его философскими ответвлениями, у него нет: прошлое умерло и лежит в руинах, будущее туманно и полно угроз, настоящее кишит хаосом и противоречиями, а вечность так же далека и отстранённа, как снявший с себя полномочия бог, – и все они по-своему страшны. Остаётся лишь одна более или менее понятная ему временная категория – миг. Крошечная, размером с кончик иглы точка, в которую он пытается вложиться по максимуму: раскрашивает её самыми густыми и заметными красками, озвучивает самыми громкими и насыщенными мелодиями, «заземляет» в самой гротескной и громадной скульптуре и архитектуре… Яростно хватаясь за этот миг и утопая в нём как в единственном спасении, он отгораживается от действительности и прячется на этом самом кончике иглы, превращая его в инструмент своей психотерапии. Барочный человек тратит всю свою энергию на то, чтобы хотя бы чуть-чуть сбавить градус своего отчаяния, изливая обуревающие его терзания и порывы в застывшую фигуру мига. Это отречение от правды и погружённость в утопию справедливо будет назвать своеобразными иллюстрациями жуткой нелюбви к естественности в эпоху барокко: её представитель жаждет самостоятельно построить свой призрачный рай, чья основная задача – подарить ему те радость и счастье, которые не может предоставить запутанный и оттого совсем не безобидный окружающий мир. Лишь в этой иллюзорности можно забыть о крадущейся за тобой по пятам панике и об удручающем ощущении самого себя здесь и сейчас, которое очень точно сформулировал Паскаль: «Человек всего лишь мыслящий тростник, удел его трагичен, так как, находясь на грани двух бездн — бесконечности и небытия, он неспособен разумом охватить ни то, ни другое и оказывается чем-то средним между всем и ничем... Он улавливает лишь видимость явлений, ибо неспособен познать ни их начало, ни конец».

Получается, что барокко лишает человека одной из главных базовых потребностей – безопасности, которая вытекает из определённости и стабильности. А поскольку двух последних элементов в его буднях явно недоставало, его психологические механизмы защиты были постоянно наготове и доводили его до состояния непрерывного движения и поиска, не разрешая ему взять даже секундную передышку. Слабина и утрата бдительности фактически равны летальному исходу, потому что огромный океан вокруг запросто накроет своими волнами и отправит на дно. Поэтому пафос напряжения и пика становится настолько яркой темой в искусстве этого периода: с одной стороны, это выплеск внутренних переживаний вовне, который поможет уберечь психику от истощения, а с другой – попытка сконструировать такую фантасмагорическую параллельную вселенную, которая заменила бы собой ту, что четырьмя стенами давит на художника. Чем хитроумнее и витиеватее мираж, тем больше он приковывает внимание к себе и, значит, тем больше его шансы отвлечь от истинного положения вещей. Именно этой логикой и руководствовался творец и обыватель барокко. И, честное слово, его можно понять: неизвестно, какие способы саморегуляции нашли бы для себя люди 21 века. В завершение же важно отметить, что старания барочного человека отнюдь не остались незамеченными, а жертва не была напрасной: если бы не его душевные муки и стремление выразить их ценой своего покоя, история понесла бы невосполнимую потерю в виде одной из самых колоритных и запоминающихся глав из книги мировой культуры.