Весна

За оттаявшим окном, в ещё не просохшем после зимы палисаднике, загалдели дети. Горланят, перекликаются, смеются — точь-в-точь дружный хор перезимовавших пернатых, что внезапно вспомнил о своём праве на звонкую, ничем не стеснённую радость.
 Кажется, ещё мгновение — и не различишь, где тут звонкие ребячьи голоса, а где первая возня скворцов, только-только подобравших к себе скворечники.

Весенний воздух, ещё по-утреннему зябкий, но уже полный той неуловимой прелести, что бывает лишь в пору равноденствия, несмело постучал в приоткрытые ставни. Стук вышел робкий, точно гость, что мнётся на пороге, не зная, войти ли ему без спросу.
 И тотчас в горницу потянуло сыростью оттаявшей земли, прелым листом, а поверх всего — тонким, чуть горьковатым духом молодой берёзовой коры, что грелась на солнце за палисадником.

А в комнате, где ещё совсем недавно так плотно, по-зимнему, держалось тепло натопленной печи, этот робкий стук отозвался вдруг незримым смятением. Было в нём что-то от того давнего, полузабытого, что дремлет в человеке до первого такого вот часа.
 Не то чтобы зов, но — напоминание.
Ибо настоящая весна никогда не врывается с налёту, она всегда сперва только обозначит себя, подаст голосок из поднебесья, постучится снаружи, словно пробуя, не заперто ли наглухо, не позабыли ли о ней.

Ставни чуть дрогнули, подаваясь ветру, и солнечный зайчик, узкий и косой, скользнул по белёной стене, тронул край иконы, оживил золото ризы.
 И тут же всё в комнате переменилось: углы перестали быть хмурыми, тени поползли к порогу, словно собираясь в дорогу.
Там, за окном, детский хор взлетел под самые облака, смешался с птичьим гомоном, и уже невозможно стало понять, кто кого выкликает — то ли дети весну, то ли весна — своих запоздалых птенцов.

И подумалось вдруг: мы тоже всё перезимовываем, затаившись в своих жилищах, приглушив голоса, свыкнувшись с темнотой и тишиной.
А приходит час — и кто-то невидимый приоткрывает ставни, и мы, ещё не веря, ещё робея, начинаем потихоньку голосить, пробовать своё горло, расправлять крылья, как те самые перезимовавшие, что вдруг вспомнили: не для норы и сумрака созданы мы, а для света, для ветра, для этого бесшабашного счастья — просто быть, дышать, звучать навстречу весне.