Хозяин забора

Утро в деревне всегда начинается не с солнца, а с него.
Петух стоял на заборе, как на трибуне, и орал так, будто лично отвечал за то, чтобы весь мир не проспал конец света. Гребень алел на голове, перья на шее отливали рыжим, а хвост переливался зелёным и синим. Красавец, ничего не скажешь. И характер, видать, под стать.
От его крика в высокой траве вздрагивали ромашки, жёлтые лютики и мелкие синие цветочки, названия которых бабка Маруся знала, а я — нет. Куры, сонные и взъерошенные, высыпали из-под избы и потянулись за ним цепочкой, как школьницы за самым популярным мальчишкой в классе.
Изба стояла чуть в стороне, старая, с просевшей соломенной крышей, будто хозяин когда-то нахлобучил на неё шляпу и забыл поправить. Синие наличники на маленьких окнах облупились, но дом всё равно выглядел приветливо. Из трубы тянулся дымок — значит, тётя Нюра уже затопила печь и скоро поставит чугунок с картошкой. Запах дыма смешивался с запахом мокрой земли и цветов. Вдохнёшь — и будто снова дома, даже если приехал сюда всего на пару дней.
За забором из кривых жердей начинался луг, спускавшийся к лесу. Солнце только показывалось из-за верхушек елей, и трава там уже золотилась.
Петух повернул голову и уставился на меня одним злым глазом. Будто знал, что я вчера вечером перебрал самогону у дяди Вити, а теперь стою босиком на холодной росе, в одних трусах и майке.
— Кукареку, сукин ты сын, — тихо сказал я ему.
Он, конечно, промолчал. Только взмахнул крыльями и подпрыгнул на заборе. С доски сорвалась капля росы и шлёпнулась мне прямо на ногу. Холодная, зараза. Как пощёчина.
В избе скрипнула дверь. На крыльцо вышла тётя Нюра в цветастом халате, почесала живот и крикнула:
— Михалыч! Ты опять с петухом разговариваешь? Иди уже молоко цедить, пока корова не взбесилась!
— Да иду я, Нюра! — отозвался я, хотя с места не сдвинулся.
Петух посмотрел на неё, потом на меня. И вдруг спрыгнул с забора прямо в цветы. Куры с радостным кудахтаньем бросились следом, взбивая росу и путая траву лапами.
Я смотрел, как вся эта компания удаляется по лугу, оставляя за собой тёмную дорожку в мокрой траве. Солнце поднималось выше, небо светлело, и где-то в лесу напоследок заухал филин — последний, кто ещё не понял, что ночь кончилась.
Я улыбнулся, почесал комариный укус на щиколотке и наконец пошёл к избе. Впереди ждали молоко, корова и, скорее всего, очередная порция тёти Нюриного недовольства.
Петух оглянулся, будто проверил, иду ли я, а потом снова заорал.
Ну да. Без него тут никто бы ничего не сделал.