На Орлике

Орлик – внушительный приток Оки. На самой окраине Орла, по направлению к его истоку, недалеко от перекинутого на деревенский берег мосточка, обустроена дача моей давнишней знакомой. Хорошая дача, тёплая, деревянная. Люблю бывать в её уюте даже зимой. Может, зимой ещё больше, чем летом, – вот где никто не потревожит, не оторвёт от начатой строки.
Отмели метели, укротили свой норов морозы. Уже и март сорвался под гору. Теперь мне точно себя ни за какие коврижки не удержать в городе. До родительского дома поди ещё доберись, потому эта окраинная дачка – самое что ни на есть подспорье, палочка-выручалочка – вроде, и до города рукой подать, а вроде, как уже и на вольной воле. Выглянешь в окошко, а того лучше, выйдешь на порог, тишь стоит такая, и подумать не подумаешь, что прогуляйся дачной стёжкой до конца посёлка, с каждой минутой всё громче, всё лише станет накатывать, надвигаться, покуда не обрушится всей своей мощью городское многоголосье.

Пробравшись едва приметной, заваленной будыльями борщевика, полыни и, один Господь только знает, ещё каким чертополохом стёжкой к берегу, тому самому, над которым зимой можно было наблюдать райских птиц-зимородков, усаживаюсь на обрушенную ещё осенскими ветродуями кряжистую ракитину.
Хоть утро ещё раннее, только-только отголосили за рекой слободские петухи, видимо, опоздала я, не только мне не терпится надышаться приречной новью, наслушаться её едва уловимых пичужьих перетенькиваний, насмотреться на тончайшие, уже явно уходящие в зелень, окрасы осокорей и тальников. Какой-то любитель укромных уголков, подкармливая разбросанным вдоль Орлика сушняком, совсем недавно тут уже разводил костёр. Посидел на моей ракитке, наполнился под завяз весной и потопал восвояси.
Стоило подкинуть чернобыльника, а сверху веточек покрупнее, и почти было уснувшее костровище опять занялось полымем, поглощая с треском и шипением в своей утробе даже отволглый валежник.
Подставив лицо мягкому ветерку, впитываю в душу и сердце весну, всматриваюсь в неё так, что не ускользнёт мельчайшее преображение. Вон там, вдоль просёлка, что торопится по какой-то своей надобности в заречный сосённик, вышел прогуляться первый, ещё совсем робкий, молоденький дождик. Помахал мне рукой: мол, айда за мной посмотреть, что там во бору творится. Поманил, покрапал дождик, а разгулявшееся пламя на него как зашипит: мол, сидит и сидит себе человек, душой от зимы отогревается, чего зазря тормошишь, беги себе, чай, работы для тебя по оврагам да балкам ещё невпроворот: и последние снеги слижи, и ручьи куда надо спровадь. А дождику дожидаться кого-либо, и правда, недосуг - он, тёплый, живородный, каждому бугорочку, каждому лужочку снится, а пуще всех рады-радёшеньки ему в полях озимые.
Сбежал из виду дождик, и под небесным, с розовой каёмкой с востока платом, объявилась такая тишь, что, кажется, слышно, как стреляют чешуйки на вербаче, как из них вылупляются и распушиваются крошечные птенчики-цветы; как неугомонные грачихи будят на верхотурьях старых осокорей своих заспавшихся в прошлогодних гнёздах мужичков: мол, пора опять за работу: там подлатать, там живинку какую раздобыть; сижу- не дышу, слышу, как убыстряются в венах деревов, пытаясь дотянуться до каждой почечки, до каждого будущего листочка очнувшиеся соки; чую, как меж старых рогозов и камышей, у самых корней, уже устремились на божий свет, тянутся к солнцу преодолевая водные потоки молодые, крепкие побеги.
Пара прижившихся уточек, давно переставших по осени улетать на зимовку, ныряет, не шугаясь меня, рядом с берегом. Перекрякиваются, о чём-то своём весело толкуют. Выкарабкиваются на берег, принимаются довольно обираться. После них остаются несколько пёрышек. Ветерок подхватывает их и, не удержав на лету, роняет на воду. Вешние бурунчики, принимаясь с ними, легчайшими, играть, увлекают утиные подарки, словно крошечные кораблики, следом за собой.
С омшелой, морщинистой коряги прыгает квакушка. Молча, словно набрала в рот воды. Дай срок, спасу от них, голосистых, не будет, а пока у лягушки полон рот иных забот. Шлёпнулась, значит, она - ни здрасьте, ни прощай – бесстрашно в самую что ни наесть пучину, оставив за собой длиннющие склизкие нити чёрных бус.
А небо тем временем, сливаясь с первыми медуничными полянами, зацветает полным цветом. Оглянуться не успела, солнышко, жмуркое, лупастое, словно шаловливый мальчишка, по ветвям, по веточкам вскарабкалось на самую макушку осокоря, оседлало его, и давай раскачиваться, словно на качелях, будит, подмигивает, щекочет своими лучиками приречный мир. Весна пришла! И это только её начало! Всё ещё впереди!