23 февраля, или Ода просёлочной дороге

23 февраля, или Ода просёлочной дороге

Февральский день выдался на редкость капризным — то солнце проглянет сквозь низкие облака, то снова спрячется, и тогда ветер, сырой и колючий, начинает выть в голых ветвях, напоминая, что зима ещё не думает сдаваться. Дорога, которую Ржевский выбрал для короткого пути к загородному клубу, вилась между полями, покрытыми жухлой прошлогодней травой, и редкими перелесками, где берёзы стояли белые, как призраки, а сосны темнели суровыми пятнами. Здесь, вдали от городской суеты, время текло иначе — медленно, тягуче, как берёзовый сок по весне, и даже мысли, казалось, двигались неспешно, с достоинством, свойственным этим пустынным местам.

Поручик Ржевский ехал на своём винтажном мотоцикле «Урал», который он, по старой офицерской привычке, величал «Аннушкой». Мотоцикл был старше многих, кто сегодня собирался на праздник, но в этом было его особое очарование — он помнил другие времена, другие скорости, другие дороги. Седло было обтянуто потёртой кожей, хромированные детали потускнели, но двигатель работал ровно, и этот ритмичный, глубокий звук казался Ржевскому самой честной музыкой, какую только можно услышать в дороге. Он был одет в старую, но безупречно сидящую кожаную куртку, под которой виднелась наглаженная рубашка цвета хаки, и шлем, который он водрузил на голову чисто для вида — настоящий кавалерист, по его мнению, должен чувствовать ветер лицом, даже если этот ветер февральский и обещает насморк.

В кармане куртки лежала бутылка хорошего шампанского — та самая, которую он обещал привезти на праздник. Пенкин, как всегда, требовал фактов и гарантий, но Ржевский знал: шампанское не подведёт, если сам не подведёшь себя. Он уже представлял, как откроет бутылку одним движением большого пальца (чему его научили ещё в юнкерском училище), как брызнет пена, и Пенкин, забыв про оливье, кинется подставлять бокалы. Катюша будет смеяться, Лиза — улыбаться той своей тихой, загадочной улыбкой, а Розовый Пёс, наверное, снова потребует минералки. А Баэль... Баэль, как всегда, появится из ниоткуда и скажет что-нибудь такое, после чего даже самая простая дорога покажется философским трактатом.

Однако планам, как известно, свойственно рассыпаться в самый неподходящий момент. Мотоцикл, который до этого бодро тарахтел, вдруг издал странный хрип — не жалобный, скорее возмущённый, как старый генерал, которому подсунули не тот коньяк. Ржевский сбавил скорость, прислушался. «Аннушка» кашлянула ещё раз, дёрнулась и затихла.

— Ну, — сказал Ржевский, останавливаясь на обочине и слезая с седла, — и кто тут настоящий мужчина — я или ты?

Он склонился над мотором, пытаясь разглядеть причину каприза. Пахло нагретым металлом, бензином и той особенной, тревожной сладостью, которая бывает, когда техника решает, что ей пора на покой. Ветер трепал волосы, солнце, выглянувшее на мгновение, осветило его сосредоточенное лицо, и Ржевский вдруг почувствовал себя героем старого анекдота, где всё идёт не по плану, но именно в этом и заключается весь интерес.

— Ты, конечно, техника, — продолжил он монолог, откручивая какую-то гайку, — но у нас, у военных, техника — это боевой товарищ. А товарищей не бросают. Даже если они упрямятся в день мужского праздника.

Он уже собирался лезть в багажник за инструментами, когда услышал шаги. Два голоса, женские, звонкие, перебивали друг друга, и в этом переливе смеха и слов было что-то такое, что заставило Ржевского выпрямиться и поправить галстук. Из-за поворота показались две фигуры — одна в коротком пуховике, с рыжими, как осенние листья, волосами, выбивающимися из-под вязаной шапки, другая — в длинном пальто, стройная, с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в небрежный пучок. Они шли легко, беззаботно, словно прогулка по февральской просёлочной дороге была самым обычным делом, и в их походке чувствовалась та особенная, женская уверенность, которая заставляет мужчин выпрямлять спину и забывать о поломках.

— О, какая удача! — воскликнула рыжая, первая заметившая мотоцикл и его застывшую фигуру. — Это же поручик Ржевский! Сегодня 23 февраля, давайте поздравим его!

Она говорила так, будто они знали друг друга сто лет, хотя видели впервые. Её спутница, брюнетка, улыбнулась и кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на озорство. Они подошли ближе, и Ржевский, несмотря на офицерскую выдержку, почувствовал, как у него немного перехватывает дыхание — не от холода, а от той особенной, солнечной красоты, которая бывает только у женщин, умеющих радоваться жизни. Рыжая держала в руках бутылку шампанского, завёрнутую в бумажный пакет, а брюнетка — коробку конфет, перевязанную золотой ленточкой.

— С Днём защитника Отечества, поручик! — хором сказали они, и в их голосах слышался смех, готовый вот-вот вырваться наружу.

Ржевский, слегка смутившись, но не растерявшись, отвесил галантный поклон.
— О, дамы, вы слишком добры! Но, как говорится, лучший подарок — это внимание прекрасных дам. Может, поможете мне с мотоциклом? Или хотя бы составите компанию, пока я его чиню?

Рыжая, поправив шапку, сделала вид, что задумалась.
— Вы не знаете, как завести мотоцикл? — спросила она, доставая из кармана помаду и маленькое зеркальце.
— А вы не знаете, как завести мужчину? — парировала брюнетка, делая шаг вперёд и делая вид, что поправляет ему галстук. Её пальцы были холодными, но прикосновение — лёгким, почти невесомым.

Ржевский, сохраняя офицерскую выдержку, но чувствуя, как краснеет, ответил:
— С мотоциклом протокол известен, а вот с дамами… тут нужна дипломатическая миссия.

Рыжая засмеялась, и смех её разлетелся по пустому полю, как стая вспугнутых птиц.
— Мы согласны на дипломатию, — сказала она. — Но только с компенсацией.

— А компенсация у нас уже есть, — брюнетка кивнула на бутылку. — Вот она.

Они подошли к мотоциклу, и Ржевский, открыв багажник, достал свой «секретный инструмент» — оказалось, что это вторая бутылка шампанского, которую он вёз для праздника.
— Ну вот, — вздохнул он. — Теперь у нас две. Одну мы можем открыть здесь, другую — в клубе.

— А может, и здесь обе? — лукаво спросила рыжая, но брюнетка покачала головой.
— Не жадничай. Оставим мужчинам на праздник.

Пока Ржевский копался в моторе, девушки, не теряя времени, устроились на капоте его мотоцикла (рыжая — грациозно, словно на троне, брюнетка — чуть сбоку, поджав ноги). Они болтали, шутили, подливали ему шампанское в пластиковый стаканчик, который нашёлся в бардачке. Ветер стих, и над полем повисла та особенная, предвечерняя тишина, когда кажется, что весь мир замер, чтобы послушать разговор трёх случайных людей на обочине. Рыжая рассказывала, как они с подругой шли в гости к дальней родственнице, как заблудились, как решили срезать через поля и как наткнулись на мотоцикл, который, по её словам, «стоял посреди дороги, как памятник самой себе».

— А вы, поручик, — спросила брюнетка, делая глоток шампанского, — вы всегда ездите на такой... винтажной технике? Или это в честь праздника?

— Винтаж — это не техника, — ответил Ржевский, вытирая руки ветошью. — Это характер. «Аннушка» помнит больше, чем я, и молчит о том, что я забыл. Такие вещи не меняют.

Рыжая попыталась помочь — она нажала на клаксон, и мотоцикл издал такой протяжный гудок, что с ближайшей берёзы слетела ворона и, возмущённо каркнув, унеслась прочь.
— Это ты его разбудила, — сказала брюнетка. — Может, он теперь заведётся?

— Он заведётся, когда будет готов, — философски заметил Ржевский. — Как и всё в этом мире.

Рыжая, не удержавшись, включила на телефоне музыку. Из динамика полилась «Катюша», и она, вскочив, начала танцевать прямо на дороге, не замечая, что стоит в луже, оставшейся после недавнего дождя. Её рыжие волосы развевались, шапка съехала набок, и в этом танце было что-то от той самой, довоенной лёгкости, когда девушки пели песни для уходящих на фронт, а жизнь казалась бесконечной. Брюнетка смотрела на подругу и улыбалась, а Ржевский, отложив гаечный ключ, вдруг почувствовал, что этот момент стоит запомнить навсегда.

В какой-то момент брюнетка, наклоняясь, чтобы поднять упавший платок, сделала это с такой грацией, что Ржевский, не удержавшись, произнёс:
— О, мадемуазель, ваша грация могла бы вдохновить даже самого сурового генерала!

Девушки рассмеялись, и в этом смехе, лёгком, беззаботном, было что-то такое, что заставило поручика забыть и о поломке, и о времени, и о том, что в клубе его, наверное, уже заждались.

Шампанское, открытое на дороге, быстро подходило к концу. Рыжая, успевшая порядком замёрзнуть, прижалась к тёплому боку мотоцикла, и брюнетка накинула ей на плечи свой длинный шарф.
— А что, — сказала рыжая, — может, мы и не туда шли, но сегодняшний день определённо удался. Поручик, вы нас не бросите? Довезёте до города?

— Если «Аннушка» соизволит, — усмехнулся Ржевский, — то с огромным удовольствием.

Он ещё раз заглянул в мотор, пошевелил какие-то провода, и вдруг двигатель, словно решив, что нашалился достаточно, чихнул, завёлся и заработал ровно, как никогда. Рыжая захлопала в ладоши.
— Это шампанское подействовало! — заявила она.

— Это ваше общество, — поправил Ржевский, убирая инструменты. — «Аннушка» просто не могла устоять.

В клубе, между тем, обстановка накалялась. Пенкин уже успел съесть три порции оливье и теперь нервно поглядывал на телефон. Рядом с ним Катюша с укоризной смотрела на опустевшую тарелку.
— Пеня, он же обещал быть через полчаса после нас, — сказала она. — Прошло уже два часа. Ты не волнуешься?
— Волнуюсь, — ответил Пенкин, дожевывая четвёртую оливку. — Волнуюсь, что он приедет, а я уже всё съем.

В углу зала, на диванчике, Лиза сидела с Розовым Псом на коленях и листала телефон. Пёс, вопреки своему обыкновению, молчал и смотрел в сторону выхода.
— Ты чего такой задумчивый? — спросила Лиза.
— Чувствую, — ответил Пёс, — что наш поручик сейчас занят чем-то более интересным, чем ремонт мотоцикла.

— Может, случилось что? — Лиза нахмурилась.
— Случилось, — важно сказал Розовый Пёс. — Но не то, чего ты боишься. Женщины, Лиза, — это всегда приключение. А Ржевский — он как тот мотоцикл: чем старше, тем интереснее.

В клуб, бесшумно материализовавшись из тени, вошёл Мессир Баэль. На нём было неизменное чёрное пальто, и в руках он держал чашку ромашкового чая. Он оглядел зал, улыбнулся и подошёл к окну, за которым уже темнело.
— Не переживайте, — сказал он, глядя на просёлочную дорогу, которая виднелась вдалеке, освещённая последними лучами заходящего солнца. — Ржевский скоро будет. Но не один. И с подарками.

— С какими подарками? — насторожился Пенкин, отодвигая тарелку. — Он же обещал привезти шампанское. Мне нужны факты, Мессир, а не загадки!
— Пеня, — вздохнула Катюша. — Не приставай к Мессиру. Он же всё равно не скажет.
— Скажу, — улыбнулся Баэль. — Ржевский встретил на дороге двух прекрасных дам. Одну — с рыжими волосами, другую — с тёмными, как зимняя ночь. Они его поздравляют. Сейчас они уже не чинят мотоцикл, а распивают то самое шампанское, которое должно было быть здесь. Но, — добавил он, поднимая палец, — шампанское не пропадёт. И настроение тоже.

Лиза с Розовым Псом переглянулись.
— Две дамы? — переспросила Лиза, и в её голосе послышалось что-то неуловимое — может быть, ревность, а может, просто любопытство.
— Рыжая и брюнетка, — уточнил Пёс. — Это многое объясняет.

— Розик! — одёрнула его Лиза, но в глазах её уже плясали весёлые огоньки.

Наконец, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставив на небе лишь узкую полоску багрянца, у входа послышался характерный треск мотоцикла, заглушаемый женским смехом. В зал, ведя под руки двух сияющих спутниц, вошёл Ржевский. Его куртка была расстёгнута, галстук повязан каким-то немыслимым узлом, а в руках он держал уже открытую бутылку шампанского, из которой успел отпить по дороге. Рыжая — с разметавшимися, как пламя, волосами — шла, чуть пританцовывая, а брюнетка — строгая, но улыбающаяся — держалась с достоинством, но в её глаза светилось озорство.

— Дамы и господа! — провозгласил Ржевский, останавливаясь в центре зала. — Позвольте представить моих спасительниц. Это Ольга и Марина. Без них я бы так и остался на дороге, вспоминая устав воинской службы.

— Мы его, можно сказать, реанимировали, — улыбнулась рыжая, поправляя волосы.
— А он нас развлёк, — добавила брюнетка. — Шампанским, философией и обещанием довезти до города.

Пенкин, забыв про оливье, подбежал к ним и с чувством пожал руку сначала Ржевскому, потом девушкам.
— Поручик! Ты жив! И с шампанским! Я уж думал, тебя демоны унесли.
— Меня унесли ангелы, — поправил Ржевский, кивая на спутниц. — В прямом смысле. Ангелы с бутылкой и коробкой конфет.

Катюша подошла к девушкам и с интересом их рассматривала.
— А вы, значит, те самые дамы с просёлочной дороги? Вы не представляете, как мы переживали! Пеня, между прочим, съел всё оливье, пока ждал.
— Я его потом компенсирую, — пообещал Пенкин, но уже доставал из кармана телефон, чтобы сфотографировать героев дня.

Лиза с Розовым Псом тоже подошли поздороваться. Розовый Пёс, прищурив свои стеклянные глаза, внимательно осмотрел рыжую и брюнетку, а потом сказал:
— Молодцы. Правильно, что не бросили человека в беде. И шампанское не пропили по дороге. А рыжий цвет — это вообще признак характера. Боевого.

— Розик! — одёрнула его Лиза, но рыжая только рассмеялась.
— Собаке виднее, — сказала она.

Баэль, стоявший у окна, одобрительно кивнул.
— Вот теперь праздник может начинаться, — сказал он.

Пенкин тут же схватил новую бутылку шампанского, ловко открыл её (по старой инженерной привычке — без хлопка, чтобы не разбудить охрану) и разлил по бокалам.
— За защитников Отечества! — провозгласил он. — И за тех, кто помогает им в трудную минуту!

Бокалы звонко чокнулись. Розовый Пёс, которому налили немного минералки в отдельную чашку, с достоинством поднёс её к своему стеклянному носу.
— Кстати, поручик, — спросила рыжая, когда все уселись за стол, — а что вы кричали, когда ваш мотоцикл заглох? Что-то про настоящего мужчину?

— Я спрашивал, — важно ответил Ржевский, — кто из нас настоящий мужчина — я или он. Но, — он взглянул на своих новых знакомых, — после вашей помощи я понял, что настоящий мужчина — это тот, кто не боится признать, что без женщины он просто железка на колёсах.

— Или даже без двух женщин, — добавила брюнетка, и все дружно рассмеялись.

Пенкин, уже успевший принести из буфета тарелку с закусками, подсел поближе к Ржевскому и тихо спросил:
— Слушай, а мотоцикл-то починили?
— А чёрт его знает, — честно признался Ржевский. — Но он как-то завёлся сам, когда мы закончили шампанское. Наверное, тоже проникся атмосферой праздника.

Лиза, которая сидела рядом с Розовым Псом, погладила его по голове.
— Розик, ты был прав. Он действительно занялся чем-то более интересным, чем ремонт.
— Я всегда прав, — скромно ответил Пёс. — Но сегодня я рад, что ошибся только в сроках. Праздник удался.


В конце вечера, когда шампанское было выпито, а закуски съедены, когда рыжая и брюнетка уже уехали на такси, а Пенкин успел заказать пятую порцию оливье (и Катюша всё-таки отобрала у него тарелку), Мессир Баэль встал и подошёл к окну. За стеклом уже давно стемнело, и только редкие фонари загородного клуба светили в темноту, как маяки, потерявшие море.

— Кажется, — сказал он, — я должен завершить этот вечер. Чтобы вы запомнили его не только как историю о поломке и спасении.

Все затихли. Даже Пенкин отодвинул тарелку. Баэль отпил глоток ромашкового чая и заговорил на среднеанглийском, и голос его звучал торжественно, но тихо, как будто он обращался не к собравшимся, а к той самой дороге, по которой ехал Ржевский, и к тем самым полям, где ветер носил прошлогоднюю траву:

"Whan that the iron hors stant stille upon the wey,
And all the grene is ded, and cold is the day,
A man may stonde, and wondre, and be aferd,
But two cometh, with laughter and with word.

They bringe no gold, they bringe no grete arte,
But wine, and song, and a warm herte.
And in that moment, the iron hors doth start,
For love is stronger than the cold arte.

So what is a man, but a thing that can breke?
What is a woman, but a voice that can speke?
They meet on the rode, where no plan is made,
And the world is mended, and the fear is allayd.

So drink, my frends, to the rode, to the chanse,
To the broken thing that giveth a glance
Of what we are: not iron, not stone,
But a voice, a touch, a heart, alone.

And when the hors doth stalle again,
Remember: help cometh in the rain
Of laughter, of wine, of a woman's eye,
And the man who is not aferd to cry."

Он замолчал. Тишина повисла над столом.

Ржевский поднял бокал.
— За это и выпьем. За то, чтобы ломаться, но не ломаться. За встречи, которых не ждёшь. И за то, что даже в февральский вечер можно встретить лето.

Они выпили. Розовый Пёс, получивший свою порцию минералки, смотрел на огни за окном и думал о том, что, наверное, это и есть главный урок сегодняшнего дня: даже если ты застрял на дороге, даже если всё идёт не по плану — просто подними голову. Кто-нибудь обязательно появится. С шампанским, конфетами и рыжими волосами, развевающимися на ветру. И тогда даже самый старый мотоцикл заведётся. Потому что в этом мире, несмотря ни на что, всё ещё есть место для чуда.

За окном уже совсем стемнело, и только звёзды, редкие, но яркие, зажглись над полями, освещая дорогу тем, кто ещё в пути.

Примечания:
(1) перевод с английского:

Когда железный конь встает среди дорог,
И зелень спит, и день промерз до кости,
Путник встает — и жуток ему срок,
Но двое вдруг приходят: смех да вести.

Не золото несут, не хитрость мастерских,
А лишь вино, да песнь, да жар гортани.
И в этот миг конь двинулся — и стих
Мороз, ибо любовь сильней хлада искусства. Стани.

Что есть мужчина? То, чья суть — распасться.
Женщина? Голос. Встреча их — в пути,
Где планов нет. И мир дает совпасть,
И страх уходит, чтобы не прийти.

Так пейте, други, за дорогу, за авось,
За ту изъянов полную деталь,
Что приоткрыла: мы — не твердь, не кость,
А голос, жест, и сердце, и печаль.

Когда же конь встает — не жди отрад,
Помощь придет под видом снега, дождя:
Вином, смешком, в глаза вглядевшись, взгляда ждать
И мужем быть, которому не стыдно, падать.