Весной

Выхожу на крыльцо, и первое, что поражает, — это не тепло даже, а какая-то особенная, нечеловеческая тишина, сквозь которую уже пробивается новая, еще робкая, но полная неодолимой силы музыка. Март стоит на пороге, и он не входит, а именно стоит, прислушиваясь, как опытный зверь у опустевшей берлоги. Снег уже не тот, что в феврале. Он осел, потяжелел, и в нем нет больше той слепящей, морозной белизны. Теперь он белый с оттенком чего-то тусклого, перламутрового, а в иных местах, где солнце припекает с полуденной стороны, проступила влажная, темнеющая плоть земли — первые проталины, похожие на острова только что родившейся суши среди еще не утихшего океана зимы. Смотрю в небо. Оно высокое, какое-то необъятно высокое, и цвет его уже не зимний, густо-синий, а какой-то блеклый, белесый по краям, но в зените — невыразимо нежной, чистой голубизны. Облака — не тяжелые, свинцовые тучи, а легкие, кружевные, они бегут куда-то на север с удивительной, почти торопливой поспешностью, словно им наказано было убрать с небосклона последние признаки холода.
Сам воздух… Это самое удивительное. Его не замечаешь, когда он просто есть, но сегодня он — главное действующее лицо. Он пахнет. И это не запах, а скорее вкус — тонкий, хрустальный вкус талой воды, прелых листьев, которые оттаяли из-под снежной корки, и остро-сладкий дух набухающих почек, которых еще не видно глазом, но которые уже дают о себе знать этим едва уловимым, живым дыханием. Идешь по тропинке, а нога то проваливается в рыхлое, податливое нутро сугроба, то с хрустом наступает на ледяную корку наста. Под подошвой валенок раздается не скрип, как в лютый мороз, а сложный звук: сначала глухой удар, потом сочное, влажное «чваканье», а следом — тихий, шелестящий звон осыпающихся ледяных кристалликов. Дышу глубоко, и в груди не колючий холод, а упругая, бодрящая свежесть, от которой кружится голова, как от первого глотка молодого вина. Слух ловит то, чего еще вчера не было. Это капель. Она звучит не просто как шум, а как бесчисленное множество отдельных событий. Где-то на крыше, под карнизом, рождается звонкая, крупная капля. Она долго наливается, тяжелеет на глазури сосульки и, наконец, срывается вниз. Мгновение полета — и она с хрустальным, отчетливым ударом разбивается о жестяной подоконник, разлетаясь веером брызг. Другая падает в сугроб, и там слышится только мягкое, всасывающее «пум». Третья — на ледяную дорожку, и тогда звук получается долгий, скользящий, похожий на игру на стеклянных клавишах. И вся эта разноголосица сливается в непрерывный, торжественный перезвон, под который просыпается все вокруг.
Вот у забора, где солнце уже растопило снег до черной земли, копошатся воробьи. Они не похожи на себя зимних — нахохленных, молчаливых комочков. Сейчас они взъерошены, задорны и невероятно шумны. Каждый норовит искупаться в первой лужице, каждый с ожесточением тащит в клюве соломинку или конский волос, и в их драчливом, радостном чириканье мне слышится та же самая песня, что и в капели, — песня жизни, которой ничто не может воспрепятствовать.
Подхожу к старой березе. Ствол ее еще кажется мертвым, серым, но если приглядеться в самую суть, туда, где тончайшие ветви уходят в небо, то замечаешь на них перемену. Они налились соком, стали пунцовыми, и на самых кончиках, величиной с маковое зернышко, набухли почки, туго перетянутые у основания смолистой чешуей. До зеленого листа еще далеко, но самое главное уже случилось: движение началось. Сок пошел. Взгляд скользит дальше, вглубь сада. Там, под старой яблоней, снег осел особенно сильно, образовав вокруг ствола глубокую воронку, и обнажились корни, мокрые, потемневшие, пахнущие подвальной сыростью и чем-то древним, первородным. Чувствуешь себя свидетелем великого таинства. Все вокруг — и этот влажный ствол, и тяжелая от воды кровля крыши, и бесконечный, монотонный, но такой радостный звон капели — все находится в состоянии напряжения, ожидания. Это не весна еще, это ее предвестие, тот самый миг, когда зима, чувствуя гибель, отчаянно цепляется за ночные заморозки, но день за днем сдает свои позиции под натиском света.
И в этом безмолвии, наполненном звуками, в этом полусне-полуяви природы, ощущаешь себя удивительно легко. Мысли уходят, остается одно лишь чистое чувство сопричастности. Чувствуешь себя не властелином, не наблюдателем, а всего лишь частицей этой огромной, сладко стонущей под напором солнца земли. Март — он хитрый. Он и греет, и морозит, он смеется и плачет одновременно. Но главное его дело — он будит душу. Он заставляет вдруг заметить, что день стал неимоверно длинен, что тени от забора легли на снег густо-синие, а не черные, и что где-то там, в вышине, в прозрачном, холодном небе, уже чувствуется дальний гул летящих с юга журавлиных стай, которых еще не видно, но которых уже ждешь всем нутром.