Папочка в подгузнике. Перевод Р. Чёрной

На этой неделе мне приснился сладкий-пресладкий сон. Мне снилось, что я – это я, но я умею летать и по-настоящему взлетаю в направлении сказочного отпуска в Греции, но, к сожалению, я не прилетел туда, потому что внезапно услышал голоса - ВСТАВАЙ… ВСТАВАЙ… На мгновение в моём сне возник чайник (на иврите «вставай, вставай»: кум, кум, а чайник - кумкум - примеч. переводчика), но через секунду после этого я почувствовал, как меня трясёт рука. И сомнения уже не было – меня разбудили…
Это была мама Фисташки и Пициноки, которая говорила со мной в нетерпении  того, кто пытается разбудить меня уже в течение получаса (возможно оттого, что она в самом деле пыталась разбудить меня в течение получаса).
Вокруг меня стояла темень, и на мгновение я не понял, где нахожусь.
«Мы в Греции?»
«В какой Греции? – переспросила она. – Сейчас 5 часов, я не сплю уже полтора часа. Хватит, у меня больше нет сил, с этой минуты он с тобой. Спокойной ночи». И раз - и она заснула.
Я повернулся на другой бок, там лежал Пициноки, и, несмотря на то, что стояла тьма египетская, я разглядел, что он улыбается.
«Что мне делать с тобой в 5 часов утра?» - спросил я его, и он в ответ произнёс: «Грррблабламарр» - или другими словами: «Доброе утро, в чём дело?»
Я взял его на руки, и мы отправились в салон. После того как я попытался усыпить его с помощью гипноза и даже пообещал ему, что, если он сейчас уснёт, я куплю ему машину, когда он вырастет (обещание совершенно ложное, но нет ни малейшего шанса, что он вспомнит его через 17 лет). Но он лишь продолжал улыбаться и гулить, и я понял, что всё кончено – ночь у меня пропала, поэтому лучше всего найти подходящее занятие.
Я посмотрел на него с улыбкой и сказал: «Ты, конечно, доволен: быть малышом – легче всего».
«Так легко? Давай-ка поглядим на тебя», - сказал он (понятно, что он сказал «блаблаблабла», но в голове у меня, что он сказал именно это). И тогда я решил, что сделаю это: попытаюсь почувствовать раз и навсегда, как чувствует себя грудной ребёнок!
Я взял кусок ткани и обвязался им, как ПОДГУЗНИКОМ, сунул себе в рот пустышку и улёгся возле него. Всё, что он делал, я повторял за ним. Он гулил – я гулил, он двигался, и я двигался. Мы смотрелись почти совершенно одинаково, за исключением количества волос на голове – в этом, как уже было упомянуто, он превосходил меня…

Сначала было легко: с 5:00 до 5:15 он делал что-то, и я за ним: грыз свой кулак… Я обнаружил, как здорово, что Пициноки может почти весь свой кулачок засунуть в рот, тогда как я – с трудом на четверть, и это заставило меня оценить его достижение.
С 5:30 до 5:45 мы издавали разные звуки – и тут он также удостоился моего признания: он пел, бормотал, подвывал, болтал и плакал без остановки и без каких-либо признаков хрипоты – и я вслед за ним.
После этого мы в течение получаса следили за МУРАВЬЁМ. Пициноки был увлечён. Сказать по правде, я тоже через некоторое время начал привязываться к нему.
И вот, когда я подумал, что всё – он вот-вот заснёт – он вдруг перевернулся и начал выделывать движения руками и ногами. Я повторял за ним и через полминуты уже выбился из сил, ноги в воздухе, руки вверх, вытянутый, распрямившийся - настоящий урок ЙОГИ в 6 часов утра. А он продолжает – и я с ним, двигаемся, гулим.

Я совсем перестал обращать внимание на время, как вдруг раздалось: «Папочка, что ты делаешь?»
«Ааа… Я…»
«Почему ты в подгузнике?»
«Ааа, это потому…»
«Я должна сейчас идти в сад»
«Да, да, - я попробовал сыграть перед ней ответственного взрослого. - Двигайся, Фисташка, переоденься, почисти зубы, и мы выйдем…»
И так, чтобы она не обратила внимания, я подмигнул Пициноки и попытался ещё разок погрызть свой кулак… По крайней мере одно я понял этой ночью: БЫТЬ ГРУДНЫМ РЕБЁНКОМ – ЭТО НЕ ШУТКА.