Одесская байка про рынок и феню

(из воспоминаний одного хорошего знакомого)
Слушай сюда. Садись, как на Привозе на ящик из-под хурмы, и слушай. Разговор у нас будет интеллигентный, но с нюансом. Как говорил один мой знакомый, царствие ему небесное, человек он был с понятием: «Культура — она, Шура, знаешь где? Она в антураже».
Значит, так. Утро на Молдаванке. Не на той, про которую в кино показывают, а на самой что ни на есть обычной. Солнце только-только начало шпарить по жестяным крышам, а на рынке уже стоял тот самый тертый гул, который бывает, когда «ксива» у всего этого базара одна на всех — честное купеческое слово. Стою я у своего ларька. Торгую я, если честно, не абы чем. У меня рыба. Но рыба не простая, а с «фартом». Бычок вяленый, тарань «с подбитым глазом», ну и для самых понимающих — балычок из осетрины, который я держу отдельно, под тряпицей, чтоб не засыхал. Ко мне подходит местный авторитет по мелочи, по кличке Рувик — «Музыкант». Не потому что играл, а потому что у него в носу такая штука, что когда он дышит, свист стоит на всю Одессу.
Рувик мне говорит, но не голосом, а так, через свист:
— Сёма, — это меня так называют. — Сёма, есть дело. Подходит ко мне сейчас один «фраер». Не то чтобы козырный, но с виду «мажор» чистый. Говорит: хочу, говорит, купить у тебя икру. Черную. И чтоб пахло морем и ветром.
— Ну, — говорю, — бывает. А он хоть в курсе, Рувик, что черная икра на нашем рынке — это как «ксерокопия»? Вроде и картинка та же, а попробуешь — сразу «расколбас» начнется, если не знаешь, куда зашел.
Рувик свистит носом, глаз щурит.
— В том-то и дело, Сёма. Он не фраер в полном смысле. Он «ботает» по-нашему. Но «ботает» так, будто книжку про нас прочитал и думает, что теперь «свой». Сказал мне: «Рувик, я хочу у тебя взять „ксиву“ на этот ряд. Чтоб никто не „наезжал“».
Я ему отвечаю культурно, как умею:
— Рувик, скажи этому молодому человеку, что если он хочет купить у меня рыбу, пусть покупает. А если хочет «малину» разводить на два квадратных метра асфальта, то пусть идет в Оперный театр. Там ложи есть, там и «ксиву» оформляй.
Рувик уходит. Через минуту, смотрю, прет этот самый «мажор». Очки темные, пиджачок, туфли лаковые. На рынке в туфлях лаковых — это все равно что в бане в галстуке. Либо ты полный «лох», либо ты настолько крутой, что тебе плевать. Подходит. Смотрит на моего бычка. Пальцем тычет.
— Это, — говорит, — «шестерка»? Или для души?
Я аж поперхнулся. «Шестерка» — это рыба такая, мелкая, а на фене — прислуга. Он, видимо, хотел сказать, что рыба мелочь. Смешивает понятия, значит. Я ему отвечаю спокойно, по-одесски:
— Это, молодой человек, не «шестерка». Это «пахан» среди бычка. Он тут главный. А вы, я смотрю, «тертый»? Или только «ботать» научились, а нюхать еще не умеете?
Он аж покраснел. Достает пачку денег. Кладёт на прилавок.
— Давай, — говорит, — всю «контру». С потрохами.
Я смотрю на деньги. Смотрю на него. Потом снимаю тряпицу с балыка, отрезаю ему аккуратный кусочек граммов на сто, заворачиваю в газету «Вечерняя Одесса» и протягиваю.
— Это, — говорю, — тебе. «Честное слово» даю, лучшее, что здесь есть. Бери. А деньги убери. Не позорься.
Он опешил. Глазами хлопает. Зачем, говорит, отдаешь?
А я ему:
— Затем, что настоящий «фарт», сынок, на бабло не меняют. Его дарят. А то, что ты тут решил «наехать» на пенсионера с бычком, так это не «ксива», это «лажа» полная. Ты в Одессе, а не в Чикаго. У нас если человек говорит «рыба», значит, он про рыбу. А если он начинает «ботать по фене» на Привозе, ему, как правило, доктор нужен, а не икра.
Взял он балык. Посмотрел на меня, на Рувика, который издалека наблюдал, свистя носом от смеха, развернулся и ушел. Туфли его лаковые хрустели по шелухе от семечек, как сухари под ногами.
Рувик подходит, вытирает слезу.
— Сёма, — говорит, — ты бы хоть спросил у него, кто он такой?
— А чего спрашивать? — говорю. — Если человек на рынке туфли лаковые не пожалел, значит, он либо дурак, либо художник. А дураку рыба вредна, косточку проглотит. А художнику — святое дело. Пусть рисует.
Так и разошлись. А балык, между прочим, был первосортный. И культурно мы всё сделали. Потому что рынок — он, знаешь, как хороший оркестр: каждый должен на своем инструменте играть, а не в трубу дуть, когда там «фа» написано.