Счастливчик

Дождь лил с самого утра, стуча по цинковым карнизам с монотонностью старых часов. Я сидел у себя в кабинете, когда горничная впустила Павла Петровича, моего давнего приятеля. Он вошел мокрый, жалкий, с пахнущим сыростью зонтом в руках, и, даже не сняв галош, тяжело опустился на кресло.

— Всё, — сказал он глухо, глядя в пол. — Конец.

— Что случилось? — спросил я, откладывая газету.

— Жизнь рухнула. Из присутствия попросили, жена уехала к матери в Тверь, забрав Колю и Сашу... А тут еще, веришь ли, невралгия замучила, стреляет в пояснице так, что хоть в петлю полезай.

Он пришел поплакаться. Это было ясно по его дрожащим губам и по тому, как жалобно он горбился. Мой долг порядочного человека велел мне сделать скорбное лицо, предложить липового чаю и сказать что-нибудь сочувственное. Но от долгой практики общения с больными и просто ноющими людьми я давно усвоил, что сочувствие в таких делах приносит лишь вред, размягчая душу, как теплый компресс — гнойник.

И я вдруг, неожиданно для самого себя, тихо рассмеялся.

Павел Петрович вздрогнул. Он уставился на меня вытаращенными, воспаленными глазами, в которых читалось полнейшее недоумение.

— Тебе не повезло? — спросил я, улыбаясь еще шире.

На его бледных щеках проступили нехорошие красные пятна. Брови поползли к переносице.

— Ты даже не представляешь, до какой степени ты везунчик, — продолжал я, откидываясь на спинку стула. — Степень твоего счастья почти не поддается измерению.

Зачатки гнева в его глазах сменились растерянностью. Он молчал. Ему было обидно, но в то же время любопытно: что за вздор несет этот сумасшедший?

— Ты жалуешься, что всё потерял. Но ты просто смотришь в неверную сторону. Один модный венский психиатр проделывает со своими пациентами такой фокус. Он просит оглядеть кабинет и запомнить все предметы, скажем, желтого цвета. Потом просит закрыть глаза и назвать все синие предметы. Пациент, разумеется, ничего вспомнить не может. Точно так же и мы: если всю жизнь выискивать взглядом одни только горести, то радости пройдут мимо. Ты счастлив именно здесь и сейчас. Посмотри на небо! Там мчатся кометы, остывают солнца, а тебе даже нет нужды об этом заботиться. Никто не запрещает тебе дышать этим воздухом.

— Послушай... — слабо начал Павел Петрович.

— Хочешь, я математически докажу тебе твое феноменальное везение? — перебил я.

Он безнадежно завозился в кресле, отвернулся к окну и махнул рукой: — Говори.

— Твое везение началось миллионы лет назад, мой друг, когда в первобытной слизи твой предок, какая-нибудь ничтожная инфузория с ресничками, сожрала своего соседа и выжила. И с тех пор по законам Дарвина тебе везло немыслимое количество раз! Вспомни анатомию: у твоего батюшки в момент твоего зачатия были миллионы, десятки миллионов семян! А выбор слепой природы пал именно на тебя. И после этого ты смеешь роптать на какую-то невралгию и ссору с женой? Если взвесить всё на весах теории вероятностей, тебя вообще не должно было существовать нигде во вселенной!

Я уже не мог сдержать смеха от изящества собственной логики.

— Ты несешь в себе триумф всех своих предков, которые боролись за существование, мерзли в ледниках, спасались от хищников... Если бы мы могли воскресить их, от усатой инфузории до твоего покойного батюшки, и спросить: имеешь ли ты право растрачивать жизнь на уныние? Вероятность того, что ты сейчас сидишь передо мной и дышишь, равна нулю, но ты жив! Я тебя от всей души поздравляю и, честное слово, страшно тебе завидую.

Я закончил свою речь и торжествующе посмотрел на него, ожидая, что он сейчас воспрянет духом, пораженный этой грандиозной картиной мироздания.

Павел Петрович долго смотрел в окно на мокрый цинковый карниз. Затем он медленно повернул ко мне свое серое, помятое лицо, на котором не отразилось ни малейшего следа инфузорий или вселенского восторга.


— Всё это, конечно, очень умно, — сказал он тихо и как-то безжизненно. — А нет ли у тебя, брат, взаймы несколько рублей? А то мне за квартиру платить нечем.