Живая вода искусства

Удивительное это было время – пятидесятые, шестидесятые годы – пор нашей молодости. Хрущёвская оттепель словно открыла шлюзы, в которые неудержимо хлынула живая вода искусства.

Люди, истосковавшиеся по свежему, правдивому, нелозунговому слову, расхватывали поэтические сборники, заполняли малые и большие залы, где звучала поэтическая речь, музыка - тогда-то и зародилась авторская песня.

Даже Лужники, предназначенные для спортивных соревнований, были отданы поэтам. До самых верхних ярусов долетали, усиленные микрофоном, гражданские строки Евтушенко, нежно вибрирующий голос Ахмадулиной, преодолевающий заикание басок  Рождественского, импульсивный выкрик дерзких метафор Андрея Вознесенского...

Я счастлива, что жила тогда. Что была не просто зрителем, участником этого годами длившегося звучного и многоликого  карнавала. Что не на экране телевизора, не в кинотеатре, а наяву видела, как по Дубовому залу Дома литераторов проходил элегантный Константин Симонов, как из-за столика где-нибудь в уголке Пёстрогокафе, где стены изукрашены рисунками и стихами завсегдатаев этого Дома, подслеповато и зорко поглядывал Михаил Светлов, окружённый поэтами, и походя рассыпал свои гениальные каламбуры. А мимо важным колобком катился Женя Винокуров с неизменным толстым портфелем, полным рукописей, вёрсток, свежих, только что с печатного станка, книг, которые он тут же подписывал и раздаривал. И гордо вскинув красивую голову, с обречённо высокомерным лицом (она уже была больна, и дни её были сочтены), словно раздвигая перед собой невидимые волны,  медленно проплывала Вероника Тушнова, отыскивая глазами кого-то единственно нужного.

И все эти люди были как-то причастны к моей судьбе.

Вероника Тушнова рецензировала стихи, составившие мою дипломную работу. Константин Симонов был едва ли не первым читателем моей первой прозы, когда она существовала ещё только в рукописи. В те времена, сколь ни был занят маститый писатель, он непременно откликался, если к нему обращался молодой автор.

А сейчас?!

Женя Винокуров стал моим старшим другом и учителем на долгие годы. Иногда он звонил мне и просил почитать ему по телефону стихи. Говорил, что это заряжает его творческой энергией.

Взаимопроникающее влияние было так сильно, что мэтр даже написал стихи, где позаимствовал метафору и сюжет моего стихотворения «Стареет мой вчерашний милый». Эти стихи были особенно близки ему, он часто читал их на семинаре своим студентам. И я этим горжусь: и тем, что читал, и тем, что заимствовал. Когда однажды в столовке «Нового мира» (Винокуров заведовал в этом журнале отделом поэзии) его студент при нём «открыл мне глаза» на этот факт, мой литературный наставник отшутился: «Ну что ж, учитель учится у своего ученика».

Милые, забавные штрихи моей молодости, которой, казалось, не будет конца...



И вот уже друзья моей юности приблизились к своему земному пределу. А многие и перешагнули его.

На похоронах Евгения Винокурова присутствовала почти вся литературная Москва. В гробу его лицо было так значительно, словно на грани жизни и смерти он постиг ту главную тайну, которая нам никогда не открывается в нашем земном пути.

Вспомнились его строки: «...до последней минуты, когда я / В землю снова войду, как в метро».

Нет с нами Володи Соколова. Мы простились с ним в холодный январский день на Кунцевском кладбище.

Шёл снег. Тот снег, который он так любил: может, он и был глав-ным героем его стихов?.. Шёл снег, как будто прощался. Женя Ев-тушенко снял шапку и держал над ним, оберегая недвижное лицо от колючих январских снежинок. Ощущал ли он их, впервые в жизни не тающих на его бледных щеках?..



Снег морозный сыплется,

Руки обжигает.

Но, коснувшись щёк моих,

Моментально тает.



А потом были поминки в Пёстром зале Дома литераторов, в том самом, где стены исписаны шутливыми стихами, изрисованы забавными картинками... И я прочитала Володино стихотворение «Первый снег», моё любимое. Когда же я от волнения запнулась, весь зал стал подсказывать мне: а ведь стихи были написаны полвека назад. Это ли не высшая награда для поэта! Дороже всех премий. Хотя и оные тоже были, например, престижная Пушкинская премия.

Однако сейчас, спустя менее чем десятилетие, прекрасные стихи Владимира Соколова не издаются, не звучат ни по радио, ни по телевизору... А иным нынешним студентам того же института даже незнакомо это имя.

Невольно вспоминаются строки из стихотворения Тамары Жирмунской:



И тебя, Володя,

сбросит с высоты

это половодье

глухонемоты.

Но падёт, конечно,

пред тобою ниц

Лихославлъ – местечко

между двух столиц.



Ниц не пало. Даже музея не удосужились открыть в городе, где он родился. А ведь этот небольшой городок вовсе не богат прославленными именами. Жил здесь брат Антонины Яковлевны Михаил Козырев, в 30-е годы известный прозаик и автор многих популярных песен. Его жизнь закончилась трагически: осуждённый как враг народа, он был замучен в саратовской тюрьме. По странной прихоти судьбы Антонина Яковлевна с детьми в это самое время находилась в эвакуации в Саратове. Более того, жили они почти рядом с тюрьмой, каждый день проходили мимо, не зная, не ведая... и слава Богу, что не знали.

Михаил Козырев да Володя Соколов — вот два имени, прославившие Лихославль. Может быть, я кого-то упустила?..

Правда, не без стараний сестры Марины, кое-какие внешние приметы признания всё-таки есть: городской библиотеке присвоено имя поэта, возле здания установлен мемориальный камень: со временем его предполагается заменить памятником.

Недавно прочла, что «Литературная газета » ратует за открытие мемориальной доски на доме в Лаврушинском переулке в Москве, где поэт жил последние годы.

Евгений Винокуров, Юрий Трифонов, Юрий Казаков, Володя Соколов... С их уходом жизнь стала жёстче, суше, грубее. Словно каждый из них, уходя, уносил крупицу от того ядра нравственного совершенства, без стремления к которому нормальная человеческая жизнь невозможна. И это ядро всё таяло, всё уменьшалось, пока не стало величиной с горошину.

Прежде всего начала рваться связь времён. Ведь в мои годы не было такого разрыва, такой пропасти между поколениями, как это имеет место сейчас, что чревато многими бедами, ибо нарушает законы естества.

По замыслу Божьему, мы все не перекати-поле, гонимое ветром по матушке-земле, а дети своей матери и своего отца, как те в свою очередь – дети своих отцов и своих матерей.

Марина Цветаева писала в своих воспоминаниях, что в детстве, ещё до революции, она была с матерью на одном европейском курорте. И однажды, когда её мать беседовала с дамой преклонных лет, мимо прошёл красивый старик. Он поклонился даме, но та ему не ответила. «Кто это?» — спросила мать Марины. «Это Дантес. Убийца Пушкина».

Мой дед, Прокопий Игнатьевич Принципар, как я уже упоминала, был режиссёром Московского Художественного театра. Работал со Станиславским, с Немировичем-Данченко. Знал Чехова.

Я ещё застала своего деда, а значит, через него, связана и с теми великими, с которыми ему посчастливилось совпасть во времени.

Марина, увидевшая Дантеса, как бы на миг соприкоснулась с Пушкиным. А я могла бы видеть Марину. Когда она уходила из жизни, я уже пришла в жизнь.

Мне иногда кажется, что всё человечество, от первого человека Земли, стоит одной стеной, взявшись за руки. И горе тому, кто пытается разорвать эту цепь.



...Судьбы моих товарищей по ремеслу складывались по-разному. Кто-то преуспел. Кто-то сошёл с круга.

Женя Евтушенко - кумир молодёжи шестидесятых годов - перешагнул пик своей славы. Но его роль в литературном процессе нескольких десятилетий, в степени влияния на культуру страны переоценить невозможно. Ведь он был одним из первых, кто пробудил (или воскресил) в читателе угасший было интерес к поэзии.

 



Несколько лет назад, а точнее, в 1999 году я взяла у него интервью для двуязычного (русский, английский) журнала «Moscow magazine».

Вот что он рассказал: «Представление, что русский человек должен непременно и постоянно жить в России, порочно изначально. В Америке я преподаю и тем зарабатываю на жизнь: у меня семья, пятеро сыновей. Кроме того, преподавание и пребывание в другой стране - это связь двух культур – она обогащает человека. Я работаю в двух колледжах: в Талсе (штат Оклахома) - это ковбойско- нефтяной район, и в Квинс-колледже Нью-Йорка. Расстояние между этими университетами – пять часов лёта в один конец. Но я управляюсь. В Оклахоме читаю лекции на английском о русской поэзии, о русском и европейском кино. Американцы, полюбившие Блока, Есенина, Гумилёва, Ахматову, Пастернака, уже никогда не смогут относиться к русским людям с чувством снисходительного превосходства. А какое счастье видеть, как твои студенты, воспитанные на Сталлоне и Шварценеггере, влюбляются в фильмы «Летят журавли», «Холодное лето пятьдесят третьего», «Покаяние". В Нью-Йорке я читаю на русском, ибо мой класс - это мини-СССР. Но если ещё недавно русские эмигранты стремились как можно  скорее забыть русский и всё, что их связывало с родиной, то теперь они понимают, что изначальное знание русского языка – это благо».

Каждое лето Евгений Александрович проводит в России, по- прежнему много ездит. Навещает свою малую родину - станцию Зима: говорит, что это вливает в него силы.

Дома, то есть в Москве, отмечает и свой день рождения - не вузком кругу родных и друзей, а со своими читателями и почитателями в зале Политехнического музея, где ежегодно проводит свои творческие вечера.

Я присутствовала на таком вечере и утверждаю, что зал был  полон. Забавная подробность – поэт арендовал его на двадцать пять лет вперёд.

Желаю своему стародавнему товарищу жить и здравствовать!



...Как-то, включив телевизор, увидела на экране знакомое лицо. Наташа! Наташа Дурова! Транслировался её юбилейный вечер. Сам Владимир Путин прислал ей поздравительную телеграмму. А регалий у неё оказалось столько, что я даже слушать устала. Художественный руководитель и директор театра «Уголок дедушки Дурова», Народная артистка СССР и России, лауреат Государственной премии, член Союза писателей, а также член Российской Академии естественных наук и Международной Академии духовного единства народов мира.

Как бы чего не перепутать!

Я позвонила Наташе и сказала, что хотела бы с ней увидеться, если, конечно, она не слишком зазналась.

- Что ты! — воскликнула Наташа. — Я такая же, я прежняя.

И вот я в театре дедушки Дурова. Внушительный особняк на Старой Божедомке. Когда-то, ещё до революции, его приобрёл дедушка Наташи — Владимир Дуров. Советская власть выдала Дуровым «охранную грамоту» на этот дом; теперь он - частная собственность Натальи Юрьевны.

Меня встречают два вежливых охранника. Один остаётся на посту, другой провожает в кабинет директора — идём мимо клеток с разным зверьём. У них время «обеда»: кусочки мяса, яблочные дольки (витамины!)... Тем не менее, звери заметили нового человека и приветствовали меня радостными криками.

В обширном кабинете Наташи тесно от вещей: много антиквариата, на стенах иконы и фотографии: вся династия Дуровых, современные снимки – Наташа с Лужковым, Наташа с Ельциным...

Сама хозяйка вальяжно расположилась в кресле: на ней чёрная шляпа с необъятными полями, в руке — шест, на шесте — коршун, издав победный вопль, он принимается трепать поля Наташиной шляпы.

Идёт телевизионная съёмка. Тут же крутится помощница: «Наталья Юрьевна, дайте я подержу шест, у вас же рука болит (было уже несколько операций)». Но дрессировщица мужественно выдерживает свою роль.

Оказывается, её жизнь полна опасностей: они исходят не от зверей, с ними у Наташи всегда хорошие отношения. А вот люди... То один служащий в нервном припадке пытался её застрелить. То в Израиле под их спецавтобус террористы подложили какие-то металлические конструкции, в результате автобус перевернулся. «Мы-то ничего, отделались ушибами, а вот две собачки погибли», горестно говорит Наташа.

...Телевизионщики уходят, и мы непринуждённо болтаем, как две давние приятельницы, которым есть что вспомнить.

- Да, наконец, спохватываюсь я, — как же твои книги? Тебе, наверное, не до сочинительства?

Но Наташа показывает глазами на застеклённый шкаф, и я вижу, что он сверху донизу забит книгами. И на каждом корешке: Наталья Дурова.

- Тридцать! — соблюдая точность, констатирует автор и, как человек, привыкший давать интервью, механически добавляет: - переведены на девяносто языков.

Когда мы прощаемся и я, отодвинув недопитую чашку с чаем, встаю из-за круглого, мраморно-зелёного столика, Наташа небрежно бросает:

- Между прочим, за этим столом сидел Пушкин и читал «Записки кавалерист-девицы».



Но, пожалуй, ни один наш студент не сделал такой головокружительной карьеры, как мой однокурсник Геннадий Лисин, известный под псевдонимом Айги, что в переводе с чувашского означает «тот, другой».

Хотя, оговорюсь, что слово «карьера» слишком скучно, засушено, обыденно и по-чиновничьи узко для определения того, что произошло с пареньком из чувашского села.

«Ни в одном современном поэте так причудливо не выразился выход  от почвенности к европеизму... Теряя в количестве читателей, Айги выигрывает в их качестве », - сказал о нём Евгений Евтушенко.

Правда, одни считают его шарлатаном. Но ведь другие – гением.

Размышляя над этим явлением - «Геннадий Айги» - я думаю подчас: а может быть, мой бывший сокурсник Гена Лисин просто опередил своё время на несколько десятилетий?..

За скобками моего повествования остались многие замечательные люди моей институтской юности. Это и Юнна Мориц - поэт неженской силы, и Анатолий Приставкин - автор повести «Ночевала тучка золотая», не утратившей своей актуальности и в наши дни. И некоторые другие. Я написала лишь о тех, кто был мне ближе, кто, так или иначе, входил в мой дружеский круг.

Ныне Анатолий Игнатьевич Приставкин занимает ответственный государственный пост: он Советник Президента, занимается делами помилования.

Конечно, эта работа отвлекает его от писательства. Но, человек совести и долга, он не покидает своего поста. И, как знать, не будь его на этом месте, может быть, и не было бы милости в делах помилования.

Не одно десятилетие кануло в Лету с той поры, как мы, молодые и безвестные, вышли из чугунных ворот герценовского дома, с твёрдой синей обложкой диплома в руках, с курсовой фотографией — прощальной (вглядываюсь в лица - «иных уж нет, а те далече...»), с надеждой и верой, что нам всё по плечу...

Наша Альма Матер продолжает жить и здравствовать. Сколько поколений сменилось, сколько молодых приходило в этот дом и покидало его!

Но никогда больше не было такого фейерверка талантов, такого букета Имён...

Поистине то был Золотой век Литературного института.



Прощай, моя юность!

Я поднимаю руку. Медленно, словно колеблясь, разжимаю пальцы, и нити воздушных шаров, зажатые в моей горсти, натягиваются, отлепляются, высвобождаются из моей ладони.

И вот уже один, самый тугой, самый сильный, самый нетерпеливый, устремляется в воздушный купол, махнув мне на прощанье нитяным хвостом.

За ним второй, третий... И, наконец, последний... (Как незаметно даже для самой себя я всё не отпускала, всё придерживала его.)

Вот он взмывает ввысь, посверкивает радужными боками, уменьшается, тает, блекнет, растворяется в молочной голубизне...



«В бесконечном времени, в бесконечности материи, в бесконечном пространстве выделяется пузырёк-организм, и пузырёк этот подержится и лопнет» (Лев Толстой.)