Роза-Мария

Эту историю поведал мне мой отец – заслуженный артист СОАССР, лауреат Государственной премии имени Коста Хетагурова. История эта – быль. Происходила она в 30-е годы прошлого века. И врезалась в память,  и я засел за рассказ об этом.
Писалось трудно: отец мой  умер, спросить у него что – либо было уже невозможно, И я писал, бросал, возвращался к рассказу – через годы, а уж когда началась СВО и вовсе забросил: сегодняшнюю бандеровскую Украину я ненавижу. Но  всё – таки довершил рассказ: зацепила судьба человека.
Итак ,Ваграм и Борис Кеворковы:




                РОЗА – МАРИЯ

Начало 30 – х годов прошлого века.
Сильные ливни размыли дорогу, и наш автобус, не доехав до Миргорода,
остановился в небольшом местечке Затон. 
Мы вышли из машины размять затёкшие ноги. Вечернее небо с трудом избавлялось от тяжёлых туч, солнце светило как сквозь  густую кисею, освещая рослую кукурузу, частую рожь, камышовые крыши хат, подстриженных, как стриглись прежде на Украине - «под маленький горшок».
В лесу куковала кукушка. Невольно вспомнилось, как много лет назад в одном из музыкальных театров шла пьеса «Черевички» по Гоголю. На сцену выходили актёры, одетые в расшитые рубахи с красными кушаками, в шароварах шире Чёрного моря, а головы были острижены, как хаты, так, что лишь блюдечки волос оставались на затылках.
Чудесный Попенко, наш незабвенный Саша Попенко, проникновенно запевал «Закувала та сива зозуля рано, рано, на зоре». Хороший тогда у нас был хор, волновал каждого, а в «Зозуле» особенно. Тенор заливался, точно в поднебесье улетал, когда пел: «По синему морю байдуки под витром гуляют».
Перед ним вступал хор, но Попенко заглушал всех своим бездонным голосом, и столько было проникновенности, искреннего чувства:
                А на Вкраине там сонычко съяе,
                Казайство гуляе,
                Та нас выглядае,
                Нас выглядае…-
что публика вынимала платки.
И каждый раз после того, как опускали занавес, актёры трясли его за руки, обнимали: «Спасибо, Саша, покорил, просто покорил, и всё тут».
Попенко был хористом, играл эпизодические роли, и, как у каждого артиста, была у него своя творческая мечта. И так она его переполняла, что говорил он о ней всем и по всякому поводу, да  что греха таить, часто и  без повода.
Главный режиссёр театра, элегантный, высокий, худощавый брюнет с рябинками на носу, завидя издали Попенко, делал озабоченное лицо и принимал вид сильно занятого и поэтому вокруг ничего не замечающего человека, стараясь уйти от очередного докучливого разговора. Но Попенко настигал режиссёра и возобновлял всё тот же разговор:
- Ну, когда же, Владимир Осипович, вы дадите мне Джима спеть в «Розочке»? Ну, Владимир Осипович!
Владимир Осипович, как говорится, нажимал на все тормоза, сдерживая раздражение и возможно спокойнее отвечал:
- Ну, товарищ Попенко, какой же вы Джим? Речь у вас с ярко выраженным украинским акцентом, рост средний, вы такой коренастый, приземистый! Вы простак, а Джима должен играть герой. Разве Роза – Мария могла бы увлечься вами? Поймите же вы это, наконец!
Как всегда, разговор заканчивался впустую. Режиссёр уходил, досадливо пожимая плечами. Актёры втихомолку посмеивались, а Попенко брёл, опустив голову, куда глаза глядят. Обычно он после этого мрачнел и напивался. Дома пищали полуголодные ребятишки, украдкой кулачком вытирала слёзы его миловидная жена-украинка. А Попенко проклинал законы, по которым творчество одного художника должно подчиняться вкусам другого.


Однажды, когда ещё не зашло солнце, мы вернулись с прогулки и часа за два до начала спектакля сели с прохладцей гримироваться.
Кто лениво потягивался, кто в пальцах разминал гумоз, чтобы изменить форму собственного носа, когда за стеной кто-то заговорил с надрывом. Нам и  раньше казалось, что мы не одни за кулисами, но сейчас это стало явным. Разговор за стеной становился громче, назойливее.
Мы вышли в коридор и заглянули в соседнюю гримёрку. То, что мы увидели, не вызвало у нас смеха, хотя картина была не без юмора. У открытого окна, глядя на заходящее солнце, молился, стоя на коленях нетрезвый Попенко. Он размашисто крестился, повторяя одни и те же слова:
-Боже, зроби мене героем! Господи, зроби мене героем!
На подоконнике стояла пустая бутылка из-под водки, на мокрой бумаге с солью сочился недоеденный помидор. Один из актёров хотел было созорничать, собрать побольше зрителей для потехи, но сам понял, что шутка была бы слишком жестокой.
Попенко, увидев собравшихся, быстро поднялся с колен и захлопнул дверь.
С того дня он больше не просил главного режиссера, никому не говорил о своей мечте. Стал молчаливее, а пел ещё лучше, ещё проникновеннее.
В то время играть венский репертуар не разрешали, а зрители к новым музыкальным комедиям не сразу привыкали, поэтому сборы в театре были неважные, зарплату выдавали неаккуратно. И Попенко с товарищами из хора и актерами драмы уходил на товарную станцию работать грузчиком - сдельно. А в «шабаш» пил с новыми друзьями «динатурку».

Зима 1930-го  была суровой, с продуктами туговато, доступные ужины были, пожалуй, только в клубе работников искусств. Туда и устремлялась после спектаклей актёрская братия всего города.
 Время было около часа ночи. Многие уже разошлись, а в самом углу буфетной, за столиком, загромождённым целой батареей пивных бутылок, скрывался Попенко с актёрами соседнего театра.
- Зачем вы поёте на морозе? – укорял его один из собеседников, и, обращаясь к соседу, пояснил: - Вьюга, а он на площади раскрыл руки, стоит, как крест, и поёт, да так призывно, тревожно поёт, и слова особенные.
- Эти слова мало кто знает, - перебил его Попенко и тихонько запел выходную арию Джима:
                Спеши, мой пёс ворчливый,
                Мой преданный лохматый друг,
                И отвези письмо Розе-Марии
                Быстрее ветра и холодных вьюг.
Последнюю фразу он спел стоя, раскрыв руки, во всю силу своего могучего голоса. Все, находившиеся в буфетной, обернулись в его сторону, а директор ресторана даже выглянул из кабинета:
- Ну, конечно, это же он – золотое горло!
И приготовился слушать. Но Попенко уже опустился на стул, положил на столик свои сильные кулаки, свесил голову и заговорил, точно в бреду.
- Разве наши рационализаторы поймут? Одно название: «Режиссёрско-рационализаторская». А они все – бескрылые, рождённые ползать… Шаляпину не верили, что Демона надо играть именно таким, каким его сотворил Фёдор Иванович, а теперь все подражают ему, копируют его. И мне не верят. А мой Джим такой…
Он не договорил,  бросил на стол деньги:
- Моя доля! – и молча вышел из зала.

В то время были непрерывки: не весь коллектив сразу уходил в отпуск, а по одному. Когда пришел мой черёд ехать в отпуск, я пришёл за кулисы попрощаться. Вечером должна была состояться премьера «Чёрного амулета». Зрительный зал был переполнен. Проданы были даже все приставные стулья. В конце первого акта, как говорится, «под занавес», Попенко повторял последнюю фразу хора:
                Бродит здесь дух Илингу!
Зрители аплодировали стоя, овация не утихала. А в антракте за кулисами Сашу качали, подбрасывая под потолок, выкрикивая в такт: «Браво! Браво!». Когда его опустили на пол, Саша поправил измятый костюм, вздохнул и сказал то, чего не хотел  говорить, но сказал неожиданно для себя самого:
- Вот когда бы мне дали спеть Джима!
Сказал и спохватился. Но было уже поздно. Кто-то озорно выкрикнул:
- Боже, зроби мене героем!
Раздался хохот. Саша сорвал с лица чёрный чулок – маску негра – и убежал в свою гримёрку. Страшная бледность покрыла его лицо. Не только непонимание, но и осмеяние его творческой мечты нанесли рану его страдающему сердцу. Он распахнул окно и глотнул  морозный воздух.

Прошли месяцы. Приближалась весна. Людей потянуло на бульвары: надоели душные здания. И сборы в театрах заметно упали. Чтобы привлечь публику, дирекция театра стала приглашать гастролеров. К нам на гастроли приехал актёр Тартаковский и выступил в « Розе-Марии» в роли Джима. Спел он свою выходную арию, публика просила повторить. Он бисировал, но уже по-французски. В публике началось ликование.
И тут произошло то, чего никто не ожидал. Гастролер спел партию Джима по-украински. В зрительном зале топали, свистели, кричали «бис», «браво»! Все участники спектакля прильнули к щёлкам полотняных брёвен изображаемого кабачка и смотрели на сцену. А на сцене, у печурки, светящейся малиновым поддувалом, стоял он – гастролер Тартаковский. Он самодовольно раскланивался щедрым на похвалы зрителям и вгонял в краску жеманниц, сидевших в первых рядах, своей жемчужной улыбкой и нагловатыми, чуть выпуклыми серыми глазами.
Хористки и балерины млели, а музыканты в оркестровой яме аплодировали, ударяя смычками по декам.
Только суфлёр, старый суфлёр Попрыкин был недоволен:
- Поёт неплохо, определенно неплохо, местами даже хорошо, - бормотал он, вдавленный в суфлёрскую будку, - но всё, в общем, конфетно, не глубоко. И губы накрасил, как барышня, бантиком. Мужества нет!
Многое повидал на своем веку Евтихий Павлович Попрыкин. На его памяти был и расцвет Орленева, и закат Вербицкой. Он слушал  цыган с Варей Паниной и знал Станиславского, когда тот был ещё Алексеевым и мечтал создать собственный театр. Большой сценический опыт, начитанность и наблюдательность привили Попрыкину хороший вкус. Он успешно руководил кружком самодеятельности в клубе железнодорожников. О его постановках не раз писали газеты.
Сегодня Попрыкин видел, как волновался Попенко, как забыл слова в квинтете полисменов и сбился в танце.
 Соборные часы пробили двенадцать ночи. Спектакль закончился. Евтихий Павлович бродил у вокзальной площади, у того переулка, где по соседству с ним жил Попенко. А Попенко всё не шел. Сыпался частый снежок, становилось зябко. Евтихий Павлович поднял воротник суконной куртки, стал закуривать маленькую трубку. Свет спички на минуту ослепил глаза Попрыкина, и он не сразу увидел выплывшую из темноты фигуру Попенко. Тяжело ступая, тот повторял одну и ту же фразу:
- Значит, можно и по- украински? Значит, можно?
Попрыкин положил руку на его заснеженное плечо.
- Жду тебя, чтобы поговорить… Вот что хочу тебе предложить…
Попенко недоуменно смотрел на Попрыкина.
- Мы готовим концерт к Первомаю. Средства отпущены немалые. Хочешь спеть Джима в концерте? Обставим всё как следует. На театр не рассчитывай: там два героя по 1200 получают, их знает публика. Дирекции нужны сборы с гарантией, а Попенко хорист. Выдвижение, конечно, штука хорошая…
Евтихий Павлович не договорил: Попенко повернулся и тяжело зашагал в переулок. Попрыкин догнал его. 
- Не дури, поговорить надо. К себе не приглашаю: стол, стул, холод. Пойдём на вокзал, погреемся стопочкой.
Саша постоял, втянул голову в плечи, как это делал главный режиссёр, и пошёл за Попрыкиным.
А снег валил всё сильнее. Две фигуры то совсем тонули во тьме, то будто всплывали на поверхность, попадая в полосу света.
На вокзале было накурено. У полупустой буфетной стойки толпились люди в кожанках, шинелях. Попрыкин и Попенко прошли в ресторан, там было тепло и уютно. Заняв столик под бутафорской финиковой пальмой, спросили водки, закуски. Попрыкин набивал трубочку. Попенко рассматривал свои сильно поношенные солдатские ботинки с подкованными каблуками.
Принесли водки и по кусочку заливной осетрины. Водка была холодная, рюмки сразу запотели. Когда выпили и по телу разбежались горячие муравьи, Попрыкин, попыхивая трубочкой, прищурился.
- Ты мне вот что, Саша, объясни. Почему ты хочешь спеть именно Джима, а не кого-нибудь другого? Вот почему?
Саша на минуту задумался и вдруг запальчиво заговорил:
- Потому что Джим – другой, совсем не такой, каким его играют. И вот этот сегодня, что пел… Вы помните, когда в баре «Эльдорадо» поспорили, свезёт ли Бек – собака тяжело гружённые сани? Помните, в повести Джека Лондона «Зов предков»? Там хозяин просит собаку: - Если любишь меня, если любишь!.. Помните?
- Туманно! – процедил Попрыкин, перебирая трубку в зубах.
- Джон Торнтон звали хозяина… Понимаете, он как бы это… Труженик он, работяга. Одним словом Джеклондоновский он. Не такой вот, как все эти, они как пирожное…
У Евтихия Павловича  сморщился лоб: он не помнил того хозяина собаки, о котором говорил Саша, но ясно понимал  одно – Попенко видит образ верно и интересно.
И, будто встрепенувшись, он стукнул Сашу по плечу:
- Эх ты, грузить приходишь, а в клуб к нам не заглянул. Ну, давай по второй!

С той поры Сашу нельзя было узнать: глаза горели, весь подтянулся, бросил пить и даже его заношенный костюм стал выглядеть опрятнее. А в клубной самодеятельности  были горды тем, что среди них появился профессионал.
- Значит, так, - говорил Попрыкин, - сыграем три фрагмента. Это будет таким образом. Конферансье объявит:
- Три арии Джима из оперетты «Роза-Мария».
 Вступает музыка, открывается занавес. На сцене идёт световой снег. Ты за снегом, виден лишь твой неясный силуэт. Ты поёшь выходную арию. Начинаешь тихо, точно издалека слышится твой голос:
                Все жадной толпой,
                Гонимы судьбой,
                Навстречу золотому кладу
                Спешат все в Канаду.
При этих словах ты начинаешь медленно двигаться вперёд. Свет постепенно усиливается, и ты будешь постепенно усиливать звук… Закончишь арию полным форте. Понятно?
- Понятно! -взволновано отвечал Попенко.
- Нам надо эти фрагменты сделать своеобразными, не банальными. Авторы за это на нас не обидятся. Да на примерку не забудь сходить: обувь тебе делают на двойных стельках и двойных подошвах, станешь ростом выше.
Саша улыбнулся.
- Вторым номером, - продолжал Попрыкин, - ты поёшь индейскую песню…
Разговор перебили. В зал клуба железнодорожников ворвалась группа парней и девушек. Они принесли чучело лежащего волка. Большого красивого волка.
- Вот, - возбужденно пояснила краснощекая белокурая девушка, - это ваш, Александр Васильевич, будет лохматый друг.
- Откуда? – поразился Попрыкин.
- Папаша убил его на охоте под Батайском, я ещё вот такая была, во! – и она приблизила руку к полу.
Лицо Саши загорелось счастливой улыбкой:
- Неужели всё будет так, как мне хочется? – и он опустился перед волком на колени.

Серо-зелёные воды реки принесли лёд. На ракитах гнездились грачи. Близился май. В театре давно не узнавали Попенко: глаза его светились открытой радостью, и когда его спрашивали:
- Что с тобой?
Он, не задумываясь отвечал:
- Весна! Дышится легко!

И Попрыкин заметно изменился: осунулся, потемнел с лица. За последние несколько ночей он от корки до корки прочитал всего Джека Лондона. В голове переплелись имена собак, их погонщиков, и на карте Северной Америки Клондайк, Даусон, Скогуэй были отмечены красным карандашом. Даже на конверте письма, которое он написал сестре в Сыктывкар, он по ошибке написал «Санта-Клара».

По вторникам и пятницам в клубе железнодорожников с пяти вечера шли репетиции.
- Ты вот что скажи, - допытывался Попрыкин у Попенко, - как, когда и где встретил Джим Розу-Марию? Чем она тебя, Джима, покорила? Пойми, играя отрывки из жизни человека, ты обязан знать всю его жизнь.
 Попенко  пристально смотрел в умные, пытливые глаза режиссёра.
- Представь себе, Саша, что ты – не ты, а Джим Кеньен. Вот как Джим входит? Ведь там законы жестокие, приёмы коварные. Ты научись видеть его глазами, любить его сердцем… Спеть успеешь…
 
И вот настал день премьеры.
Кончилось торжественное заседание, посвящённое Первомаю. Засидевшиеся железнодорожники с шумом выходили в фойе,  толпились у буфетной стойки, заняли все столики. До этого вечера хорошо державшийся Попенко стал нервничать. Попрыкин видел это и нервничал сам: а вдруг провал? Он твёрдо знал, что этого быть не может, что Попенко интереснейше делает роль Джима, но… А вдруг от волнения перехватит горло и начнет пускать петухов?

Немногочисленный оркестр докуривал в закулисном коридоре. К выходу готовились первые номера концерта. Когда прозвенел третий звонок, в зрительном зале погасили свет, все участники как бы подобрались: громкие голоса сменил шёпот, ходили на цыпочках. Саша кружил по небольшой лестничной площадке недалеко от кулис. Ходил, как зверь в клетке. Попрыкин видел его и думал: «Дрейфит! Эх, дрейфит Сашка!»
Он решительно подошёл к нему.
- Джим – спокойный, смелый. Саша, помнишь, как сбил с ног он того дурака, что дубасил собаку?
Из зала то и дело доносились аплодисменты. И Попенко каждый раз настораживался, как охотничий пёс, заслышав дальние выстрелы. Он нервничал. Если переставал ходить и останавливался, облокотясь на перила лестницы, то колени его так дрожали, что он не мог их сдержать даже тогда, когда изо всей силы сжимал ноги. Группа девушек, только что оттанцевавших русскую плясовую, с шумом ворвалась за кулисы. Они спешили переодеться, чтобы смотреть и слушать Сашу из зрительного зала.
Приближался антракт. А Попенко так и не смог сдержать дрожь в ногах.
- Вот как провалюсь!.. Со свету сживут в театре.
И вдруг неожиданно для самого себя он выкрикнул:
- Господи! Зроби мене героем!
Услышал свою мольбу и испугался. Заглянув в коридор, но там было пусто, никто не смеялся. Был антракт, все торопились разгримироваться и стать зрителями. К концу антракта пришёл Попрыкин. Он нервничал:
- Как я не сообразил, - корил он себя, - мало ли, что исполнителя роли Джима назвали в афише не Попенко, а Сашин: ария-то Джима осталась, вот и понашли из оперетты, актёров в зрительном зале немало! Просил же  никого не пускать без пригласительных билетов. А теперь все ко мне: «Что за Сашин?» А вдруг…
Но он не произнёс вслух своих сомнений.
Начали второе отделение концерта. Попрыкин пожал Саше руку:
- Ну, ни пуха , ни пера!
 И высыпал на его голову щепотку бриллиантина. – Это мороз!
Саша уже не волновался: после того, как он услышал свою мольбу «Зроби мене героем», он  стал так смеяться, что страх улетучился.
Пожимая руку Евтихия Павловича, Саша сказал:
- Спасибо вам за всё, Евтихий Павлович, теперь дело за мной.
Конферансье объявил:
- Три арии Джима из оперетты Фримля и Стотгорда «Роза-Мария», исполнитель певец… - он на секунду замялся, затем выкрикнул: - грузчик Сашин!
Все участники первого отделения концерта изо всех сил аплодировали, подбадривая исполнителя!

Конферансье поднял руку, зал стих. Он громко произнёс:
- «Мороз крепчал».
Вступил оркестр. Когда увертюра подошла к концу, медленно раскрылся занавес. Первые вступительные аккорды арии Джима совпадали с движением крепкого человека, идущего на лыжах из глубины сцены вперёд, под сильно падающим снегом. Картина на минуту озадачила зрителей. Но вот лыжник запел:
                Все жадной толпой,
                Гонимы судьбой
                Навстречу золотому кладу…
Свет нарастал, пропал  снег, и перед зрителями возникла неожиданная для всех фигура: в полярной меховой одежде Попенко выглядел весьма живописно. Его гладко выбритое лицо раскраснелось от мороза. Брови и длинные ресницы заиндевели. Расстегнув свой шлем из волчьего меха, он стоял, похожий на снежного короля, появившегося из мрака ночи. За вышитым бисером поясом, надетым поверх куртки, торчали два больших кольта и охотничий нож. По мере того, как лыжник приближался к зрителям, голос его рос, и последнюю фразу «Прекрасней ты всех в Канаде!» он спел во всю силу своего могучего голоса и взмахнул лыжными палками так, как будто сейчас вылетит в публику.
Занавес закрылся. Такого эффекта никто не ожидал, и зрители бурно выражали свой восторг.
 Оркестр продолжал играть. В темноте не заметили, как у портала возник конферансье. Опять по занавесу замелькал снег. Конферансье заговорил:
- Убили Черного Орла. В убийстве заподозрили Джима и готовили его арест. Он ждал сигнала Розы-Марии: уходить ему в горы или опасность миновала. Песнь означала: уходи.
Открылся занавес. Снег падал, не переставая. У избушки в горах стоял Джим. Откуда-то из зрительного зала, откуда, не сразу было понятно, пела Роза-Мария:               
                Слышишь песнь вдали а-а-а-а-а!
Где-то возник луч света, и в его сиянии на балконе зала, в белой шапочке и шубке пела Роза-Мария, та самая блондинка, что принесла  Джиму на репетицию чучело волка.
Когда Саша спел в ответ и песня затихла, он ещё долго, пока аккорды музыки не вернулись к арии Джима, стоял под снегом в одной ковбойке, уронив голову на грудь. Потом встрепенулся. Вошёл в избу. На столе горела лампа. Свет из поддувала печурки освещал лежащего большого волка. Джим быстро оделся в меховое, погасил лампу, опустился на колени перед волком и запел, обняв его лохматую шею:
                Спеши мой пёс ворчливый,
                Мой преданный лохматый друг,
                И отвези письмо Розе-Марии
                Быстрее ветра и холодных вьюг.
Аплодисменты не смолкали.
- Сашин! Сашин! – стонал зрительный зал.
И Сашин вышел и всю арию Джима спел на своем родном украинском языке:
                О Розе, о Мария!
                Готив  петь до зари я!
- Да ведь это Саша! Саша Попенко! Чтоб тебя! – изумлялись опереточные актёры, отбивая руки аплодисментами. – Вот тебе и «Зроби мене героем»!

А в конце зрительного зала, у самой дальней стенки стоял Попрыкин. С его лица не сходила счастливая улыбка, он пытался набить свою маленькую трубочку, но руки дрожали и махорка сыпалась на пол.

                2002 - 2026