Невыдуманные истории

НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ

МНЕ ЕСТЬ, ЧТО РАССКАЗАТЬ
 Задумался я о прожитой жизни. А ведь было много чего интересного в ней в силу моей журналистской профессии! Сколько интересных событий, нестандартных ситуаций! Сколько оригинальных, самобытных людей встретилось на моем пути! О многом я писал на страницах газет, еще больше хранится в кладовых моей памяти. 
И подумал: «А ведь это мое богатство!» Я не стяжал особых материальных благ, что, конечно, порой и угнетает. Но зато мне суждено было в полной мере насладиться роскошью человеческого общения. И это дала мне моя профессия. И это большое счастье - всю жизнь заниматься любимым делом!
Это богатство не положишь на банковский счет или в кубышку. Наоборот, его можно приумножить, делясь с другими. Вот и решил не скупердяйничать. Буду рассказывать о времени и о себе, и о людях, которые оставили след в моей памяти и душе. Это не только картинки из моих журналистских похождений, но и заметки из моей обыденной жизни, в том числе и двух десятилетий, прожитых на Западной Украине.
В них не будет хронологической последовательности. О чем вспомню, о том и напишу. Назову мои писания «Невыдуманные истории».

ОБИЖАЛСЯ НА ГОД
В станице Баклановской жил неплохой писатель Тимофей Шелухин. Он прожил большую жизнь. Я однажды побывал у него в гостях. Беседовали о сельском образе жизни, о людях, работающих на земле. Тимофей Семенович так ярко описывал типы станичников – залюбуешься! Народ в Баклановке живет, действительно, самобытный, яркий, много умельцев, песенников.
Вот один такой мужичок, любитель побалагурить, имел любопытную особенность – сильно обижаться. Что-то, бывало, его заденет, он и обиделся.
- Я с тобой теперь год здоровкаться не буду, - ошарашит собеседника.
На следующий день идет - нос воротит. И так ровно 365 дней. На 366-й проходит мимо: «Здорово!»  А так как обижался он частенько, то возникает вопрос: как это он все сроки в голове держал? Держал как-то, может, записывал?
Один бригадир вдруг обнаружил, что пропали три лошади. Сам сел верхи, и поскакал в степь искать. Двух нашел довольно быстро, а  третью всю ночь до утра проискал. Пропала. Может, украл кто, может, волки съели? А лошадь хорошая, ее в колхозе все знали. Возвращается утром, уставший расстроенный. Навстречу председатель.
- Петрович, Зорька пропала. Недоглядели, моя вина…
- А ты, чай, не на Зорьке сидишь?

В ПИКУ ПЕРЫШКИНУ
Звонит как-то у меня телефон.
- Сергей?
- Он самый.
- Отчества, простите, не знаю. Я читатель ваш, хочу в гости пригласить, изобретение свое показать. Только сначала скажите, вы  как к Перышкину относитесь?
- Никак. Я его не знаю.
- Знаете. Все Перышкина знают. Он всех испортил. Вы разве физику не по  Перышкину учили?
А вот в чем дело. Все мы, кто родом из Советского Союза, учили этот предмет по Перышкину. По-моему, хороший автор. Сейчас таких нет.
- А чем вас Перышкин не устраивает?
- Ну, приезжайте, я вечный двигатель изобрел. Куда не посылал материал, все говорят, что такого не может быть. Это азы, даже в учебниках Перышкина о том сказано.
Я поехал. Мужичок оказался весьма начитанным и толковым. Стал объяснять мне свою теорию. Чтобы не наврать, я не буду вдаваться в тонкости. Суть в том, что он сконструировал такое колесо, на котором подвешены магниты. Он толкнул его, и оно начало крутиться. Вертелось столько, сколько мы беседовали. Магнитные поля, пересекаясь друг с другом, придавали колесу новую энергию движения, возникал крутящий момент.
- Но вы ж ему толчок дали, значит уже не вечный. И вот академик из Москвы вам то же отвечает.
- И он на Перышкине вырос…
Я, как мог, доброжелательней написал об этом. К тому же, в конструкции было много интересных придумок. Но все же, в тексте мне пришлось ставить слишком много вопросительных знаков, восхищаясь оригинальным мышлением моего героя. Видимо, и я Перышкиным зомбирован?
Сейчас стал заниматься с внуком физикой. Посмотрел учебник, а там… Один из авторов – Перышкин. Это ж сколько лет прошло – 60-70? А Перышкин до сих пор актуален. Ай-да Перышкин!

ШАХТЕР
В 2005 году жительница хутора Дегтяревского пожаловалась на «Прямой линии» Владимиру Путину, что в населенном пункте так и не появился водопровод, несмотря на ее обращение к президенту еще в 2003 году. Губернатору Александру Черногорову было давно поручение провести воду в хутор, но он так его и не выполнил. Путин тогда на всю страну заявил, что если губернатор не построит водопровод в кратчайший срок, он не подпишет указ о его переназначении.
Надо было видеть, как бросился на этот раз Александр Леонидович исполнять президентское поручение! Согнали технику со всего края, и воду провели за несколько дней.
Поехали мы  с Николаем  Гритчиным посмотреть, что, да как. Довольны ли люди, что думают о столь  стремительном приходе долгожданной воды?
Народ, конечно, доволен, но похихикивает. Подмечает брачок, который стал вылезать то здесь, то там, что естественно при таком аврале. Но больше всего потешались над одним мужичком, который решил попользоваться этой водой бесплатно.
Труба проходила в нескольких метрах от его забора. Он и решил тайно врезаться в магистраль. Несколько ночей подкоп делал, чтоб никто не прознал про затею. Когда же докопался, надел на лоб фонарик, приторочил на пояс весь необходимый инструмент, а к ногам привязал веревку. Жене наказал, если начнет дергать за нее, чтоб мигом тащила его из норы. Вроде бы все продумал, как сверлить дырку в пластиковой трубе, как врезаться. Только силы напора воды не рассчитал. А он оказался такой мощи, что не до врезки стало. Вода в лицо бьет, дыхание перехватило. Он ногами судорожно засучил, жена и поняла, что тащить пора. Благодаря ей только и спасся. Пришлось МЧС вызывать, чтобы потоп устранить, ну и предать огласке тайный замысел. Народ тут же окрестил бедолагу Шахтером.
- Пойду, поговорю с ним, - говорит мне Николай.
- Да не будет он с тобой беседовать. Какой идиот себя дураком выставлять будет на всю страну?
Но Коля пошел. Стучит в калитку и в свойственной ему манере: «Ку-ку».
Ну, думаю, сейчас он тебя откукует.
Сначала вышла жена, руками замахала. Вроде мой прогноз подтверждается. Но потом вышел и Шахтер. Смотрю, сели на лавочку, беседуют. Тогда и я набрался смелости, подошел. Действительно, рассказывает во всех подробностях и гогочет.
Хорошо, когда над собой посмеяться можем. Значит, не все так плохо у нас с нравственным здоровьем.

А ДУМАЛ, ЧТО ПО БУЛЬКАМ
Львовский университет, где я учился во второй половине 70-х, находился в центре города. К себе на съемную квартиру я ездил на трамвае номер 2 практически через весь город.  А жил неподалеку от Холма славы, где были захоронены советские воины, освобождавшие город от фашистов. Там же была и могила легендарного разведчика Николая Кузнецова, погибшего от рук бандеровцев. Сейчас там творится что-то непотребное. А тогда и в голову не могло прийти, что дойдет до кощунства гробокопательства. Жили не тужили. Межнациональные противоречия как-то сглаживались. Я любовью к местным не пылал, но с интересом наблюдал за их поведением, манерами, которые заметно отличались от русскоязычного населения. Иногда встречались любопытные экземпляры, весьма своеобразные, многие с хорошим чувством юмора. Я бы даже сказал, насквозь пропитанные им.
Вместе со мной в трамвае часто ездили слепые. Где-то в районе улицы Жовтневой (Октябрьской) у них была какая-то фабричка общества слепых.
-Цэ двийка чи одынка? – спрашивали они у ждущих, когда к остановке подъезжал трамвай.
Больше информации им не требовалось и помощи тоже. Коснувшись подножки тросточкой, легко заходили в салон.
Я приметил одну троицу, которая часто ездила вместе. Один -здоровый мужик, другой поменьше, а третий совсем маленький с бельмами на глазах. Я его про себя называл Малой.
Малой частенько просил милостыню в трамвае. И делал это мастерски.
-Слава Иисусу Хрысту! – начинал он с приветствия, которое распространено на Западной Украине. – Людэньки добри, вы бачитэ билый свит, бачитэ сонэчко. А я ёго нэ бачу и билого свиту нэ бачу тэж, бо я бидный калика. Допоможить, хто чим можэ бидному калици, будьтэ так ласкави.
И он начинал пробираться по вагону с фуражкой в руках, в которую обильно сыпалась мелочь. Ему охотно подавали, потому что трудно было остаться равнодушным, слушая этот жалобный монолог и глядя на его белесые глаза.
Однажды я зашел в одну из столовых пообедать и вдруг, вижу, заходят мои слепцы. Стали в очередь, спросили, что есть в меню, и уже несут подносы к столику. В очередной раз удивился, как люди могут приспособиться к жизни.
А на подносе три пустых граненых стакана. Значит, будут выпивать. И сразу пришла в голову мысль: а как же они разольют бутылку, не видя? Неужели по булькам? Как в том анекдоте про слепых, решивших выпить на троих.
Формально приносить с собой и распивать спиртные напитки во львовских кафе, как и везде по стране, было запрещено. Но на это повсеместно закрывали глаза. Уж слишком неплохой доход приносила персоналу стеклотара, которую выпивавшие оставляли после себя. Я видел однажды, как вечером тетки тащили в пункт сдачи стеклотары здоровенные алюминиевые кастрюли, набитые бутылками. Хороший приработок!
Заинтригованный, я стал ждать развязки.
Вот они составили стаканы, достали бутылку водки. Ну!...
И позвали тетку, которая убирала со столов, чтоб она им  разлила. Какой облом!
Но все же мое любопытство было вознаграждено. Тетка разлила, да не поровну. Малому досталось больше всех. Я порадовался за него.

СРЕЗАЛ
Было это в 1996 году. После неудачного четырехлетнего хождения в бизнес я остался у разбитого корыта. Понял, что заниматься нужно тем, к чему есть способности, а делать деньги я не умею. Измотанный годовой тяжбой с бандитами, которых я все же посадил, решил на последние деньги съездить за границу. Друг Николай купил таймшер в Испании – апартаменты в одном из турклубов на неделю. Была такая форма охмурения богатеньких русских. В принципе никто нас не обманул, отдохнули  на славу. Купались в Средиземном море, ездили по Испании на арендованном автомобиле, побывали в Гранаде. Было интересно наблюдать другую жизнь, тем более, что наша тогда в плане быта значительно отставала от Европы. Это сегодня нас не удивишь ни  супермаркетами, ни другими буржуазными цацками, разве что загаженным Парижем, а тогда впечатляло.
В предпоследний день, который выдался дождливым,  мы никуда не поехали, а сосредоточились на употреблении джина с тоником.   Изрядно подзаправившись этим нерусским напитком,  забрели в английский бар, где решили попробовать эль (начитавшись Вальтера Скотта).
-Эл? – удивленно спросил бармен, по виду типичный англичанин, - и развел руками.
-Что за страна? Эля у них нет, - деланно возмутился Николай, - ну, «тогда джин энд тоник, плиз».
Нам налили. Сидевший рядом за стойкой джентльмен лет пятидесяти, а нам тогда было по 42, поинтересовался, откуда мы.
-Фром Раша.
-О, Элкин вэри гуд!
Мы вначале не врубились. А потом поняли, что речь о тогдашнем президенте Ельцине. Подняли большие пальцы вверх. Претензии к Борису Николаевичу – это наши внутренние разборки, а за бугром – конечно, вэри гуд!
И хорошо поговорили, несмотря на слабое знание нами английского и полное незнание им русского. Пониманию способствовали наш джин и виски, налитый в его бокале. Кстати, по моим наблюдениям в Испании, англичане хорошие бухарики, пожалуй, побольше нашего.
Я сказал, что у нас хорошо относятся к Тэтчер, называя ее железной леди, на что англичанин заявил, что не любит мадам. Мол, если у вас в России была диктатура КПСС, то у них в Англии – диктат Тэтчер.  Потом он очень удивился, что мы в школе учили английский язык. Как же так, ведь мы были всю жизнь врагами?
Тут от одной шумной компании, сидевшей за столиком, подошел мужичок, видимо, знавший нашего собеседника и, узнав,  что мы из России,  заявил, что он не англичанин, а скотиш – шотландец.
Я понял, что для них это имеет большое значение,  ху из ху в их королевстве. А потом спросил, а откуда мы из России конкретно. Услышав, «фром Ставропол», попросил уточнения. Я ему объяснил, что это «Нос Коказис,  битвин Блэк сии энд Кэспий си».
Он тогда, хитро прищурившись, спросил.
-Ниа Владикавказ?
-Ага.
Надо было видеть его реакцию!
Сделав рукой не очень приличный жест, он заорал:
-«Алания» - «Глазго рейнджерс» зиро - севен!
Я вспомнил тогда, как наш клуб с треском проиграл шотландскому. Было дело.
Потом перешли на другие темы. Шотландец решил нас просветить и сообщил, что все они гордятся своим поэтом Робертом Бёрнсом, рабочим поэтом, как подчеркнул он.
И тут настал мой звездный час. Я сказал:
-Джаст э минет.
Тут надо сделать экскурс в прошлое, в 1980 год, когда я заканчивал Львовский университет.
Английский я знал на троечку, позабыл, пока служил в армии. Потом в университете так и не догнал более молодых однокурсников, поэтому был определен в группу отстающих. Преподавал у нас хороший западноукраинский интеллигент  «Володымыр Васылёвыч Мушак». При  встрече, здороваясь, он всегда приподнимал шляпу, что и тогда было уже редкостью. А сейчас ни у нас, ни на Украине так никто не делает, да и шляп почти не носят.
На зачет он предложил нам, баранам в английском, выучить стихотворение Бернса «Мое сердце в горах». Для этого надо было взять в библиотеке специальный сборник. А мне его не дают, так как я не сдал одну книгу, которую потерял. Надо было либо ее вернуть, либо заплатить в двойном размере. Вот я и тянул. Раза три он беседовал со мной на эту тему. Я заверил, что на следующий раз уж точно выучу.
И, действительно, заплатил деньги и взял сборник в библиотеке. Была суббота. Положив книжку в «дипломат», отправился с друзьями на электричке в город моего детства Стрый.
Вышли в тамбур покурить. Пока болтали, поезд прибыл на станцию. Вышли и отправились в военный городок. Тут я спохватился. А где мой «дипломат»? Ту-ту, уехал дальше, в Трускавец, вместе с заветной книгой.
Когда я и в следующий раз не выучил и рассказал Мушаку, почему, он искренне и понимающе спросил:
-Вы, наверное, тогда выпили?
-В том-то и дело, что нет.
-Ну, тогда это судьба.
 Пришлось на перемене переписать стих из его книги, и выучить его так, что от зубов отскакивало. Реабилитировался!
И вот, пригодилось!
My heart 's in the Highlands, my heart is not here; My heart's in the Highlands, a chasing the door; Chasing the wild deer, and following the roe - My heart's in the Highlands wherever I go.
Надо было видеть, как шотландец бросился к своей компании, видимо, крича: «Русский Бернса по-английски читает!».
Раздались аплодисменты и крики «Браво!» Коля сидел довольный и небрежно бросил:
-Срезал!
Как в одноименном рассказе Василия Шукшина…
Вышли из бара вместе с шотландцами. Пытались что-то петь типа «Калинки» и из «Битлз». Расстались тепло. Но… не налили. Менталитет!
Я представил, что бы было, если бы в русской компании шотландец прочитал по-русски Пушкина?.. 

ЭТО БЫЛИ ЛИЧНОСТИ
В 2018 году позвонил мне мой товарищ Михаил Петрович Кивилев и в свойственной ему шутливой манере поинтересовался: «Выпивать когда будем по поводу юбилея?»
-Какого? У тебя уже прошел, у меня – впереди...
-А сто лет газеты, где мы с тобой пописывали...
Точно. Ведь «День республики», а в прошлом «Ленинское знамя» была основана в 1918
году.
«Ленинское знамя» была первой в моей жизни газетой, в которую я попал не без труда, так как образование у меня было филологическое, и первый год после окончания университета я работал в Черкесском педучилище. А журналистом всегда хотел быть. И тут оказалось, что моя родственница работает уборщицей в «Ленинском знамени». Не ахти какие связи, но все же...
Она поговорила с тогдашним редактором Сергеем Васильевичем Костиным, и он принял меня. Послушал, пораспрашивал, кто таков и откуда, и предложил написать пару заметок о жизни педучилища.
Когда я принес их, он прочитал и одобрительно хмыкнул. Так я стал внештатным корреспондентом. Потом меня взяли в редакцию корректором, где я проработал год. А потом ( о, счастье!) приняли младшим корреспондентом в отдел культуры к Светлане Федоровне Телешко. Моему счастью не было предела. Журналисты редакции казались мне небожителями. С каким восхищением наблюдал я за Сергеем Петровичем
Никулиным, который тогда был заместителем ответственного секретаря газеты! Он часто заходил в корректорскую и передавал курьеру так называемые оригиналы – печатные
тексты, которые потом относились в типографию, где на линотипах набирались уже газетные строчки. Они отливались из сплава, который, кажется, назывался гарт.
Линотипистки, как на печатной машинке, набирают текст, а металлические строчки падают в специальный контейнер. А вся типография наполняется приятным звоном от падающих пластинок. На всю жизнь осталось это первое впечатление от процесса «делания газеты».
Заходя в корректорскую, Сергей Петрович любил побалагурить и делал это замечательно, как истинный московский интеллигент. А он и был москвичом, по каким-то причинам попавшим в наш медвежий, пусть и южный, угол. Сергей Петрович знал множество стихов русских поэтов, иногда позволял себе почитать наизусть. Я тоже любитель русской литературы и тоже знал и знаю кое-что наизусть. Но куда мне до Сергея Петровича!
Выйдя на пенсию, Сергей Петрович стал активно писать рассказы и повести. У него вышло несколько сборников. Замечательные рассказы. Я когда прочитал подаренную мне автором книгу ( к своему стыду забыл название сборника), был поражен. Вот этот человекздоровается со мной за руку, запросто по-отцовски беседует, а ведь он большой писатель!
Счастье, что довелось знать такого человека. Светлая память Сергею Петровичу, фронтовику, настоящему русскому интеллигенту.
А Михаил Абрамович Витензон – тоже уникальная личность. Ни разу не читал ни одной его статьи, так как он был ответственным секретарем газеты и писать ему было некогда. Но знаю, что он писал стихи, на его тексты было написано несколько песен известным тогда композитором Асланом Дауровым. Ответственным секретарем Витензон был
великолепным. Чертит ли он макет газеты, размечает ли гонорары, или еще что-то делает из огромных секретарских обязанностей и ... мычит. Мгу-мгу- мгы.... и ни одного слова. Подойдет, бывало, к корректору, смотрит на правку в полосе и вдруг тык пальцем в строку. Вот ошибка.. А смотрит-то он на полосу, перевернутую. Как он умудрялся это делать?
Однажды на мой день рождения решили мы слегка выпить в нашем кабинете. По понятным причинам всех не позовешь. Решили и Витензона в этот раз обойти вниманием. А он ходит по коридору туда-сюда, мычит. Миша Кивилев говорит:
-У Витензона нюх на это дело. Мы только подумаем выпить, а он уже знает.
-Да, закрыл я дверь на замок, - говорю.
И вдруг деверь открывается и заходит Михаил Абрамович:
-О, друзья мои, по какому поводу выпиваем?
Пришлось налить. Сделали это от души. Как он дверь замкнутую открыл?
Однажды на день рождения Михаила Абрамовича редакционный художник Николай Иванович Курило, по совместительству писавший панегирики к дням рождения, выдал такой опус.
Песня – зона Витензона.
Он поет «Шмеля полет».
А не будет Витензона,
Кто тогда нам запоет?
Вот и нет давно Витензона, а песню его, думаю, все, кто ныне здравствуют, помнят. Светлая ему память.
Низкий поклон и светлая память многим замечательным людям, с кем пришлось работать.
Николаю Алексеевичу Мосиенко, которого считаю своим учителем, Сергею Васильевичу Костину, Виктору Ивановичу Бельскому, Анне Федоровне Бельской, нашему завхозу Кондратьевичу и многим другим прекрасным людям. Хорошо, что бывают юбилеи. Это повод вспомнить хорошее. А его, конечно же, было больше, чем плохого.

ПЕШКОМ К ТУРГЕНЕВУ
В 1986 году я попытался перебраться из Черкесска в Ставрополь. Поработал несколько месяцев в «Ставропольской правде», но заболел гриппом и так расклеился, что не выдержал испытаний бездомной жизнью, и вернулся назад. В итоге я все равно в Ставрополь перебрался, но только через два года. В первый заход сошелся в редакции с Николаем Гритчиным, талантливым журналистом, с которым в последствии довелось проработать вместе в одном издании 20 лет. Николай родом из райцентра Волово Липецкой области. А моя мама- из Задонского района. То есть, по матери мы с Николаем земляки. А Коля всегда трепетно относился к землячеству. Я удивлялся его способности находить земляков в разных уголках Юга России, куда нас заносила журналистская профессия. И он с этими людьми долго поддерживал связи. Ну, а меня искать не надо, я сам прибился. Поэтому, когда я ушел временно из «Ставрополки», мы связи не теряли.
Однажды Николай позвонил мне (конечно, не на мобильный, их тогда не было) и предложил.
- А не хочешь, старик, съездить ко мне в гости? А оттуда пройдемся пешком в тургеневские места, в Спасское-Лутовиново. Это километров 70. Надеюсь, выдержим. На настоящую Россию посмотришь.
Я, конечно, согласился. До того времени я был на маминой родине три раза, еще в детстве. А надо сказать, все время подсознательно во мне жил интерес к этим местам, к этой полузаброшенной деревеньке Засновке, стоящей на берегу Дона. Наверное, это и называется зов предков? Ну, а в тургеневских местах побывать вот так, диким образом, пешком, это ли не удача для человека с филологическим образованием? Посидеть под тургеневским дубом, пройтись по Бежину лугу – это ли не кайф?
На поезде доехали до Воронежа, оттуда на электричке до какой-то станции в Курской области. Пока ехали, солнце уже стало клониться к закату, и в лесополосах оживились и запели знаменитые курские соловьи.  Их трели, залетавшие через открытые окна вагона, не мог заглушить даже стук вагонных колес. Лепота!
Прождав до утра на каком-то полустанке автобус, идущий в Волово, мы через час приехали к месту назначения. Родители Николая тепло прияли нас. Его отец, дядя Вася, работал учителем в местной школе, несмотря на пенсионный возраст, а мама (увы, забыл, как ее звали) уже не работала. Она не местная, воловская, а родом из Карелии. Но давно приняла местные обычаи и нравы. Например, готовила отличный квас из ржаной муки. Кроме Липецкой области, я больше нигде не видел такого кваса. У него густая консистенция, не столько жидкость, сколько суспензия. Но кисленький ядреный, бодрящий в жару, отлично годящийся для окрошки. В маминой деревне такой тоже готовили, и я его в детстве пил.
А на дворе блистали два красавца петуха. Пестрые, яркие они важно ходили по двору в окружении своих куриных гаремов. Но пестрота оперения – это было не главное их достоинство. Они были певцы. Оказывается, дядя Вася специально ездил за ними куда-то в Орловскую область, где выведена эта голосистая порода.
Выйдя на середину двора, один из петухов, захлопав крыльями, словно понимая, что на него устремлены любопытные взоры, заорал так, что аж в ушах зазвенело. Но не громкость кукареканья была его коронкой, а длительность вопля. Он орал, наверное, с полминуты. И когда уже казалось, что у него «в зобу дыханье сперло», он подключил какой-то внутренний резерв и досипел уже с закрытым клювом.
Второй же певун дотягивал свою песню с заметным хрипом, на что я спросил у дяди Васи: «Он что больной?» Моя городская наивность позабавила его, и он долго потом смеялся.
Через день мы выступили в поход. В рюкзаках немного перекуса, чистые носки, смена белья. Я еще привез с собой удочки, которые тоже взял в поход.
Вышли рано утром, пока нежарко, рассчитывая к вечеру добраться до Ливен, где собирались переночевать в гостинице, а утром продолжить путь до Спасского- Лутовиново, до которого оттуда рукой подать. Мама Николая перекрестила нас на дорожку, и мы бодро зашагали по полевой дороге.
Дорога проходила меж пшеничных полей, которые уже начинали желтеть. Темно-серая, порой почти черная лента дороги отлично гармонировала с пшеничной желтизной, из которой посвистывали перепела. На душе было легко и радостно от свежести утра и ощущения собственной силы и молодости. На Ставрополье тоже есть черноземы, но они не столь черны, как липецкие и воронежские земли. И я наслаждался этой чернью, потому что яблоко от яблони не далеко падает. А яблоня эта – моя мама, урожденная Калинина, землячка не только Коли Гритчина, но и Кольцова, Бунина, Фета, Лескова, того же Тургенева. Все они уроженцы русского Черноземья. И во мне, видимо, зазвучали мамины черноземные гены, как только попали в родную стихию. 
Полевая дорога закончилась, выведя нас на шоссейку. Шоссейка - громко сказано. Это были остатки асфальта, усыпанные мелкими камушками. А когда стали подходить к границе с Орловской областью, дорога стала еще хуже. Это известный феномен – мерзопакостность дорог на границах регионов. Он был в советские времена, существует и сегодня. Например, трасса Ставрополь – Ростов. Пока едешь по Ставрополью, дорога вполне приличная. Как только проезжаешь Привольное и начинаешь приближаться к границе с Ростовской областью, количество выбоин, колдобин и прочих атрибутов бездорожья увеличивается в геометрической прогрессии. Как я понимаю, каждый регион надеется, что сосед возьмет на себя нейтральную полосу, а в результате – «на нейтральной полосе – цветы необычайной красоты», но не асфальт.
И, наматывая километры по этим камешкам, мы поняли нашу главную ошибку – не ту обувь надели. Это сейчас в магазинах кроссовок и прочей обуви для спорта и туризма хоть в бочке соли. А тогда, кроме кед и полукед, купить ничего было нельзя. Вот мы и шли в такой обувке, чувствуя через подошвы каждый камешек на дороге.
Когда сделали первый привал в заброшенном хуторе, пройдя километров 20, почувствовали, что стопы наши горят огнем. Сидя под яблонькой в заброшенном саду, созерцая остатки некогда теплившейся здесь жизни, я понял, что хочу остаться здесь, а Спасское-Лутовиново, обойдется без меня.
Но упрямый Коля сказал: «Пошли, старик!» Я и пошел, скрывая свое малодушие. Но через пару километров, все же не выдержал:
- Старик, а у тебя ноги не горят?
- Горят. Еле иду, - признался Николай.
- А до Ливен еще ого-го! Мы же не дойдем.
- И что ты предлагаешь?
- Доползти вон до той деревни и остаться там на ночь. А там видно будет. А скорее всего нашему путешествию кирдык.
- Да, ты что? Отдохнем за ночь - и в путь.
-  Ну, ну. Надо правде в глаза смотреть. Поворачивай в деревню!
Коля сдался. Не помню, как называлась эта деревенька, уже относящаяся к Ливенскому району Орловской области, где мы уселись на берегу речушки и опустили горящие огнем ноги в прохладную воду.
Потом, пересилив себя, кое-как добрались до ближайшей хаты и стали звать хозяев. Вышла женщина. Мы рассказали ей, кто мы, показав наши журналистские удостоверения.
- Я в принципе не против вас пустить, но без хозяина не могу. Ждите, через час-полтора будет.
 Опять вернулись к спаси тельной речке. Кое-как расчехлив удочку, забросил ее, и сразу поймал подряд двух окуньков. Потом больше не клевало. Решили оставить рыбу, чтоб подмазаться к хозяйскому коту.
Вот и хозяин. Сам подошел к нам. Послушав наш рассказ, посмотрев на нас, убогих, изрек:
- Журналисты, говорите. Ладно, ночуйте. Есть у меня тут кабинэт…
Кабинэтом оказался сарай, где стояли две кровати, стол и какой-то шкафчик.
- Здесь у меня сын ночует летом. Но он сегодня уехал в соседнее село на престольный праздник, думаю, раньше утра не вернется. А потом на работу уедет.
Поблагодарив хозяина, мы упали на кровати. Счастью моему не было предела. Какой кайф, просто так лежать, не шевелясь! Но тут пришла хозяйка.
- Идемте ужинать!
Мы, конечно, стали отказываться, но препирались не долго.
Нам предложили жареной картошки и трехлитровую банку свежего парного молока. Тогда мне показалось, что ничего вкуснее я в своей жизни не едал.
За столом с нами оказалась сестра хозяйки. Она уже давно жила в Ленинграде и вот приехала в гости в родные места.
- А вы, ребята, ноги попарьте, сразу станет легче, - предложила она.
Тут же появились два тазика, горячая вода, и мы, два незваных гостя, уселись на лавке с задранными штанинами, опустив больные ноги в горячую воду. И, правда, сразу полегчало. Сидим, болтаем, словно старые знакомые, зашедшие к соседям на огонек.
Ну, где еще, как не в русской деревне, пустят переночевать совершенно не знакомого человека? Приперлись бы мы во так в городе в первую попавшуюся квартиру, сунув под нос журналистские удостоверения: «Пустите переночевать!..» В лучшем случае, удивившись, бы отказали, в худшем – спустили бы с лестницы. И это вполне естественно. А в деревне естественно принять странника. Мне бабушка и мама рассказывали, что в их деревне было в порядке вещей - пустить на ночлег странника или странницу, а в награду за то послушать бывальщину или небывальщину.
Здесь уместно маленькое отступление от моего повествования, что называется, по теме. Года через два Николай, будучи в отпуске, бродил по окрестностям своего родного Волово, причем, босиком, как Лев Толстой. Тоже набив ноги, попросился переночевать в какой-то полузаброшенной деревеньке.
- Тут какой-то странный, босой, просится переночевать. Журналист говорит. Пустить, аль прогнать? – обратилась хозяйка к мужу.
- Да, няхай ночуя в сенцах на топчане. Кобеля толькя отвяжи…
Поблагодарив хозяев за теплый прием, вернулись в кабинэт и упали на кровати. Спал я так сладко, как в раннем детстве, когда душа чиста и невинна.
Вдруг просыпаюсь и чувствую, как кто-то лапает меня в темноте.
- Кто здесь? - вопрошает перепуганный голос.
С трудом возвращаясь в действительность, спрашиваю в свою очередь.
 - Ты сын хозяина?
- Да, а вы кто?
- Да отец твой нас пустил переночевать.
- А, ну, ладно, я в тракторе посплю, все равно скоро на работу ехать. Тут у меня только носки под подушкой сопрели, -извиняющимся тоном.
- Да, и хрен с ними.
И я опять отрубился. Сквозь сон слышал, как завелся трактор, и парень уехал исполнять свой крестьянский труд.
Наутро, выпив молочка, поблагодарили хозяев, робко предложив им денег за ночлег. Но, как и ожидалось, они  отказались. «Мы ж от чистого сердца». Посоветовали нам дойти до выгона, где доят колхозных коров. А оттуда телегами везут молоко в Свинские Дворы. Оттуда ходит автобус до Волово. Скрепя сердце, Коля согласился со мной, что поход наш не удался и надо возвращаться домой.
Когда отправились в путь, выяснилось, что и до выгона дойти – целое испытание. Мы еле двигали ногами. Кода проходили мимо сельского магазина, я предложил купить что-нибудь выпить, чтоб взбодриться и приглушить боль. Малопьющий Николай, посомневавшись, все-таки согласился, что моя идея разумна.
Зашли в магазин. Из спиртного только коньяк за восемь рублей.
- А дайте-ка нам коньячку, - решил я полюбезничать с продавщицей, крепко сложенной молодой бабенкой.
- Спиртное с десяти часов, - отрезала она, явно наслаждаясь собственной значимостью.
А до десяти целый час. Что же делать? И я решил включить все свое мужское обаяние, хотя никогда не отличался способностью вешать девушкам лапшу на уши. Но тут особый случай. Начал рассказывать ей разные байки из журналистской практики, она их охотно слушала, явно проникаясь ко мне симпатией. Я уже почувствовал, что заветная бутылочка во-вот окажется в моих руках. Но она тут спросила.
- А здесь вы у нас что делаете?
- Да, вот ходим пешком, сельской жизнью интересуемся…
- Это как? Просто так?
- Ну, да.
И тут ее подобревшие было глаза вдруг засветились недобрым светом.
- Неча шляться без дела, свеклу надо тяпать…
Пришлось ждать десяти часов.
Налили по сто грамм и выпили тут же на крыльце магазина.
И, правда, взбодрились. Доковыляли до выгона, а оттуда нас довезли на лошадке до Свинских Дворов.
Пока ждали автобус, познакомились с дедушкой и бабушкой, жившими по соседству с остановкой. Я предложил им выпить оставшийся коньяк, и у нас завязалась интересная беседа о селе, о разных историях, которые приключались с его жителями в старые времена.
- А кто это такие? – бесцеремонно спросил у наших собеседников подошедший помятенький мужичок. – Из Волово? Сейчас я их поспрашиваю, я в Волово всех знаю, я там побиралси…
Ответив на контрольные вопросы, Николай выдержал экзамен. Да, воловские…
Отходили мы дома у Николая дня три. Потом, когда оклемались, он предложил съездить в соседнее село, где прогрессивный по тем временам председатель по фамилии Пигарев сумел вытащить из долговой ямы местное хозяйство. Интересная получилась поездка, результатом которой стал спецвыпуск в местной районке. Даже какой-то гонорар потом заплатили.
Да, не попали мы в тургеневские пенаты. А все равно есть, что вспомнить, хоть и прошло сорок лет. Вот о том и мой рассказ.

ПЕТЯ – ВЕЧНЫЙ СТУДЕНТ
Помните, у Чехова в «Вишневом саде» есть такой герой - Петя Трофимов, вечный студент. Был и в моей жизни такой же Петя. Только фамилия у него была библейская – Галилеев.
Я поступил на отделение русской филологии Львовского университета в 1975 году, перед этим год проучившись в военном училище, отслужив почти полтора года в армии. Короче, мои сокурсники по университету, поступившие туда после школы, были моложе меня на четыре года. А на втором курсе к нам пришел Петр Галилеев, которого оставили на повторный курс. То есть, это для него был уже третий год учебы. А по возрасту Петя был на год моложе меня. Забегая вперед, скажу, что у нас он продержался два года, а потом тоже остался на второй год. В конце концов, ему потребовалось десять лет, чтобы получить диплом филолога, который, на мой взгляд, ему не очень-то и был нужен. Этим, наверное, и объясняется столь легкомысленное отношение его к учебе. Притом, что Петя был далеко не глуп, весьма начитан и мог дать форы доброй половине нашего курса именно в понимании литературы, так как чувствовал красоту русского слова. Но кого это интересовало? Главным критерием были ответы на экзаменационные вопросы. А с этим у Пети было не очень.
Мы сошлись с ним именно на этой глубинной любви к русской литературе. Петр лучше меня знал творчество Тютчева, Фета, которого особенно ценил, считая чуть ли не лучшим лириком в нашей литературе. Он просветил меня в отношении Булгакова, который в те времена был мало знаком большинству советских людей. Мы частенько беседовали на литературные темы, иногда и горячо споря. Особенно, если наши литературные посиделки сопровождались винопитием. Петя по этой части был мастак. Я был более сдержан, но, каюсь, далеко не всегда сопротивлялся его напору, и потому мы иногда могли хорошенько употребить.
Наверное, в отношении Петра можно сказать, что он был не от мира сего. Он был достаточно закрытым человеком. Более того, мне казалось, что он несет в себе глубокую душевную рану. Алкоголь для него был тем самым бальзамом, который облегчал ему общение с миром. Это довольно распространенное явление среди русских людей с тонкой душевной организацией. А, как известно, разница между лекарством и ядом кроется в дозе. Русский же человек по натуре широк, потому и с дозой частенько перебарщивает.
Петя же был русским. Во Львов он попал из Новосибирска. Его родители или развелись, или отец его умер, и мать вышла замуж за львовянина, который что-то там делал в Сибири. Он и увез ее вместе с пасынком во Львов. Отчим был типичным западенцем, то есть, розмовлял на мове и по натуре был рагулем, что означает в обиходе – не слишком умный и националистически настроенный тип. Потому Петя отчима и не любил. Может, от этого и рана в его душе? А может?.. Как сказал поэт: а душу ль можно рассказать?
Знаю лишь одно. Петру во Львове было неуютно. Он и двух слов не мог связать по-украински. Это иногда осложняло ему жизнь. Например, нужно было сдавать экзамены по украинскому языку и литературе. Преподаватели входили в его положение и ставили трояки.
Иногда доходило до комических курьезов. Как-то к нам на лавочку подсели два подвыпивших местных мужика. Видимо. сельские. У них было с собой, и они предложили нам выпить с ними, не подозревая, что имеют дело с москалями. Я-то разговаривал с ними по-украински. Может, узнав, кто мы, они бы и нормально среагировали. Но я решил, что не стоит их разочаровывать. Сам пел по-западенски соловьем, а Петю пнул, чтоб помалкивал. Он только отделывался междометиями: «так», «ни», «алэ»… Вскоре мужики попрощались и побежали на электричку. Хорошие мужики! А мы искренне поржали над ситуацией.  Но в советские времена с незнанием украинского во Львове можно было жить. Сейчас времена другие.
Как-то тоже подгуляли, и Петр отправился провожать меня на трамвайную остановку. И тут нас понесло. Заспорили, кто ценнее для русской литературы, Некрасов или Фет. Понятное дело, Петя был за Фета, я же, не умаляя достоинств Афанасия Афанасьевича, все-таки отдавал первенство Некрасову за его активную гражданскую позицию. Спорили яростно. Пропустили несколько трамваев. Народ, стоявший на остановке, в большинстве своем из местных, явно не понимал нашего пафоса. «Ну, шо з ных взяты, з москалив?»
Да, Петя был эстет. И манеры у него были такие, словно он захватил их с собой из 19 века, перепрыгнув каким-то волшебным образом во вторую половину века 20. У него в ходу были такие выражения: помилуйте, позвольте, полноте. Употребляя их, он не красовался, они в его речи звучали органично.
Однажды решили сообразить на троих. Не хватало десяти копеек на бутылку вина. Помявшись, Петя сказал: «Сейчас».  И отправился на тротуар. Он был одет в пальто из хорошего сукна. На голове - ондатровая шапка. Всем своим обликом походил на разорившегося барина.
- Милейший, одолжите, пожалуйста десть копеек, – обратился он к одному из прохожих.
Милейший и одолжил.
- Благодарю вас, - с достоинством произнес Петр.
И мы пошли за бутылкой.
Однажды он увлекся одесским фольклором. Кто-то дал ему кассету с этими песнями. С точки зрения чистого искусства, к которому советское литературоведение относило любимого Петей Фета, – фигня на постном масле. Но в своем жанре – достаточно талантливая хрень. И Петя как эстет оценил именно этот шарм. Все эти еврейские штучки опять же в рамках жанра – звучали очень сочно.
Я тогда побрякивал на гитаре и что-то там пел. Тогда многие молодые люди упражнялись в игре на гитаре. Помимо «Битлз», знал и немало блатных песен. Среди них и песня о рыжем пареньке из Одессы. Краткое содержание такое. Жил в Одессе рыжий паренек, ездил он в Херсон за голубями…. А там он никаких голубей не покупал, а по прилавкам шарил и карманам. В конце концов, его повязали. И вот он говорит своей любимой: «Суд на наше счастье и покой, о боже мой, поднял окровавленную руку». Петя не раз слушал эту песню в моем исполнении. И опять просил: «Серж, спой». Я начинал, и когда доходил до окровавленной руки, Петя сладострастно закрывал глаза и изрекал, растягивая: «Ка-кая га-дость! Люблю, Серж!». И начинал меня обнимать и целовать. Эстет! Потому, что это действительно был образец безвкусицы.
После второго курса мы поехали на диалектологическую практику в село Залучье Старорусского района Новгородской области. Петя был с нами. Пока ждали, когда наши преподаватели договорятся, где нам разместиться, зашли в единственный в селе буфет или столовку. Перекусить практически нечего. Какие-то вчерашние пирожки, да сомнительного вида котлеты. А пиво разливали в пол-литровые банки. Да, это вам не Львов! Надо отдать должное, там был очень приличный общепит.
И вдруг: «Это, как у Достоевского, унижЁнные и оскорбленные!» -возмущался какой-то пьяненький мужик. «Это тоже не Львов, - подумал я тогда. - Там по пьянке до таких глубин не копают. Вот она настоящая Россия».
Через неделю, правда, придя в баню, я услышал: «Это, как у Достоевского, унижЁнные и оскорбленные!» Видимо, это был такой конек у этого пьянчужки. Местные на его «глубины» давно не реагировали. И все-таки по прошествии полувека я опять повторю: «Это настоящая Россия!». Со всей этой безалаберностью, беспутностью, пьянством, нищетой… Но полет духа там был, я его кожей ощущал. Мои львовские сокурсники, среди которых многие были этническими русскими, этого не чувствовали. Поглядывали на местных свысока, видя только их неухоженность и поголовное пьянство. Это, действительно, было. В советское время русская глубинка прозябала в нищете и пьянстве. Политика партии и правительства в отношении глубинной России была ужасной. Национальные окраины дотировались за счет РСФСР, в том числе и Западная Украина. Русские все сдюжат, куда они денутся. А этих западенцев, прибалтов и прочих братьев надо подкармливать, чтоб не вякали.
Петр, кстати, понимал это. Поэтому мы с ним охотно общались с местными и носы свои не задирали. Кстати, буквально на следующий день нашим львовским умникам и нащелкали по носу. В интернат, где нас разместили, так как его воспитанники разъехались на каникулы, зашел парень лет тридцати. По виду пьющий, но с хорошо поставленной речью.
«Может, в шахматишки сыграем?» - стал он навязываться. В конце концов уговорил. Выиграл шутя у одного, второго, третьего. Потом устроил сеанс одновременной игры на пяти досках и всех надрал в течение получаса.
Это тоже Россия! Полна талантами, которые часто себя не ценят, растрачивают попусту свой дар. Как говорится, не в коня корм. И мой приятель Петр из того же замеса.
Пока собирали диалекты, много повидали интересных людей. И почти везде поразительный контраст между интересным внутренним миром наших собеседников и убогостью их быта.
Пошли как-то к одной женщине купить молочка (в сельском магазине приобрести что-нибудь хорошее почти невозможно, серые слипавшиеся при варке макароны, да рыбные консервы) и заодно поболтать за жизнь, записать какие-то местные словечки.
Вижу собачью будку и цепь. А собаки нет.
- А где ж твоя собака? - спрашиваю сына хозяйки.
- Да, волки съели.
- А папка твой где ж?
- В тюрьме сидит.
Встретили у магазина одного мужичка. Все лицо в шрамах, какие бывают после ожогов. А глаза голубые до неестественности. Я больше никогда таких голубых глаз в жизни не видел. Рассказывал, что ожоги получил в армии, когда их привезли на Семипалатинский полигон и разместили по окопам, а потом взорвали ядерную бомбу. От светового излучения и те ожоги. Правда ли, нет ли? Но ярко.
Петя потом по его просьбе у него день поработал. Сено ворошил. Три рубля обожженный, кряхтя, заплатил.
Отдушиной были посещения местного аптекаря. У него пропадали почти все парни нашего курса. Дом, где жил провизор, был совмещен с аптекой. Аптекарь был совершенно непьющим, за что его недолюбливали местные мужики.
- Садитесь, ребята, курите, - говорил он, – и клал на стол пачку ленинградского «Беломора».
Ленинградский «Беломор» - это шик. А в придачу к нему крепко заваренный чай и сухарики с изюмом. Беседы на разные темы. Игра в шахматы. После того пьянчуги Громова аптекарь был вторым шахматистом в селе. Жена как-то терпела наши визиты, всегда приветливо улыбалась. Видимо, понимала, что мужу нужна отдушина, свежие лица. Хорошие остались впечатления от тех посиделок. Настоящий сельский интеллигент, как дореволюционные учителя или земские врачи.
Перед отъездом решили мы с Петей отметить расставание с Залучьем.
Взяли в сельпо бутылочку винца, консервов и хлеба на закуску. Вечером, когда все уже улеглись, пристроились в актовом зале. Там был простенький проигрыватель, несколько пластинок. На одной - романс Петра Булахова в исполнении Надежды Обуховой «Не пробуждай воспоминаний». Поставили заезженную пластинку.
Боже, какое чудо! Под аккомпанемент виолончели бархатный голос Обуховой просто рвал сердце, проникал в самые глубины души.
Не пробуждай воспоминаний
Минувших дней, минувших дней.
Не возродить былых желаний
В душе моей, в душе моей.

Ты на меня свой взор опасный
Не устремляй, не устремляй.
Мечтой любви, мечтой прекрасной
Не увлекай, не увлекай.
Мы слушали романс раз двадцать. Потом вышли на улицу и гуляли под неяркими летними звездами. И когда короткая северная ночь растаяла, мы продолжали бродить по главной улице села. Тишина, безлюдье. И только петухи поют.
А сто лет назад от тех описываемых мною времен всего лишь в 50 верстах от Залучья в Старой Руссе Достоевский  писал свой лучший роман «Братья Карамазовы». Это настоящая Россия, друзья мои.
После пятого курса я навсегда уехал с Украины. Но несколько раз бывал во Львове. Однажды встретил Петра. Он наконец-то заканчивал университет. Мы неплохо пообщались. Больше я его никогда не видел. Не встречали его и наши общие знакомые. Жив ли, нет ли?

 УРОК ТОЛЕРАНТНОСТИ
Давненько это было, аж в 1971 году. Я тогда заканчивал выпускной десятый класс. А жил в городе Стрый Львовской области, то есть, на Западной Украине – оплоте украинского национализма. Но именно там я получил хороший урок толерантности в межнациональных отношениях.
Отец мой – офицер Советской Армии, поэтому жили мы в военном городке, то есть, в русскоговорящем анклаве среди преобладающего украинского населения.
Седьмая школа, в которой я учился в 9-10 классах, находилась  не в городке, а в самом центре Стрыя. Это школа с богатой историей. Уже тогда ей было за сто лет, а сейчас уже и за полторасто перевалило. В мою бытность она была русской. А всего в городе было десять школ. Шесть украинских и четыре русских. Это соотношение вполне отражало национальный состав населения. За счет военных в городе было немало русских людей. Сейчас в Стрые нет ни одной русской школы, хотя русское население, значительно поредев, все же осталось, уж на одну школу точно.
Седьмая школа была известна тем, что в ней учился сам Степан Бандера лет за 40 до меня. Тогда там располагалась польская гимназия.
Надо сказать, что украинского в Стрые до 1939 года, то есть, до вхождения Западной Украины в состав УССР, почти ничего не было. Основное население - поляки, да евреи, державшие почти всю местную торговлю. Украинцы жили по селам. В город их милостиво допускали на ярмарки, да на различные неквалифицированные работы, причем, всячески унижая. Этим занимались в основном поляки. Они были по этой части большие мастера. Евреи чувствовали себя в городе достаточно комфортно. Недалеко от моей школы находилась большая синагога. От нее к описываемым временам остались лишь развалины. Постарались немцы во время войны и украинские националисты под руководством Степана Бандеры. Мы с пацанами несколько раз ездили на великах за город в лес, где было место расстрела евреев. Там находили во множестве человеческие кости. Думаю, что несколько тысяч человек там были погребены кое-как, оттого их косточки и валялись по лесу. Бандеровцы активно участвовали в этих расстрелах.
При советской власти украинство процветало. Разгромив бандеровское движение, советская власть вдруг стала заигрывать с украинской идеей, всячески поощряя развитие национальной культуры, языка. Я сам будучи русским танцевал в школьной самодеятельности и гопак, и гуцульский танец. Все это было бы хорошо, если бы в меру и без показушной дружбы народов.
В результате имеем то, что имеем. Памятник ублюдку Бандере около моей школы и снесенные памятники советским солдатам.
Но вернемся в 1971 год. В то время евреи в Стрые жили, хотя уже и не так много, как до войны. Многие из них были образованы и работали врачами, стоматологами, учителями. Кстати, были хорошими специалистами.
Однажды нам сказали, что вместо заболевшей нашей химички уроки будет вести учитель из четвертой школы. Все знали ее как Цилю. Фамилии ее я не помню, а скорее всего, и не знал. Циля считалась очень хорошим учителем.
И вот она пришла. Маленькая, с характерным еврейским носом, в очочках. Типичная дочь Сиона. И картавила она очень сильно, как и полагается еврейке.
Мы тогда проходили строение атомов углерода.  И Циля стала рассказывать, что электроны в них вращаются вокруг ядра по орбитам в виде «контэли». Я поначалу никак не мог врубиться, в виде чего? Дошло, когда она нарисовала эту орбиту на доске. В виде гантели. А во всем остальном все было хорошо – урок вела отлично.
Вдруг приоткрывается дверь, и в щель просовывается голова нашего школьного хулигана Родина.
-Сара, Сара!
В классе повисла мертвая тишина. Может, какой-то легкий бытовой антисемитизм и был в нашей среде, но не более. Мы воспитывались в уважении к людям разных национальностей. А здесь такая наглость! Помню, меня аж в пот бросило, до того было стыдно! Что-то сейчас будет! Все ждали истерики.
И вдруг.
-Дугачок, ты. Вовсе я не Сага… Да, кстати, я забыла вам пгедставиться. Меня зовут Циля Гешковна. Это у меня сестга Сага и я ей очень гогжусь. Закгой двегь, дугак!
Он и закрыл. А что ему еще оставалось делать?
А мы продолжили изучать строение атомов углерода, в которых электроны вращались вокруг ядер по орбитам в виде «контэли».
Я Цилю зауважал.

ДОЛГ ПЛАТЕЖОМ КРАСЕН
История эта началась в далеком 1980 году. Я после окончания Львовского университета проходил военные сборы, чтобы получить лейтенантское звание. Было это в небольшом украинском городке Славуте Хмельницкой области, бывшем еврейском местечке.
Среди двух сотен курсантов нас, русскоговорящих, было не больше десятка человек. Среди них и Юра Ищненко  с исторического факультета. Я его выделил из общей массы в первую очередь, как человека, говорящего по-русски, что означало уже близкого по духу. Но друзьями мы не стали, да и вообще почти не общались.
Но у Юры была еще одна примечательная особенность. Каждые выходные он брал увольнительную и уходил из казармы на сутки. Как я понял, у него были какие-то родственники в Славуте. Возвращался всегда в воскресенье к вечерней проверке в хорошем подпитии. Не бузил, ни с кем особо не разговаривал, а ходил туда-сюда по казарме, истово горланя единственную фразу из песни: «Позд-но мы с то-бой по-ня-ли…» И все. Без продолжения. За вечер он мог затянуть так раз десять.
Однажды, когда наш батальон построили на плацу у казармы, и началась проверка, Юра на свою фамилию не откликнулся.
-Курсант Ищенко! – в очередной раз произнес комбат майор Солдатов.
А в ответ – тишина.
-Курсант Ищенко!..
И тут со стороны дырки в заборе, отделявшей воинскую часть от остального мира, раздалось громкое и протяжное: «Поздно мы с тобой поняли…»
То курсант Ищенко прибыл из увольнения. Ржач стоял такой, что грачи на соседних тополях взметнулись в небо.
Вскоре я навсегда уехал с Украины, что теперь считаю самым разумным поступком в своей жизни. Но тогда, признаюсь, тосковал по вольной студенческой жизни и по красивому городу Львову. Отработав год в Черкесском педучилище, отправился в отпуск, конечно же, во Львов к друзьям, но перед этим заехал в Крым, на моря.
Иду в Симферополе по подземному переходу к железнодорожному вокзалу, и вдруг меня окликает парень. Помятенький изрядно, явно с хорошего бодуна. Я уже, было, хотел отмахнуться…
-Простите, а год назад вы не были на военных сборах в Славуте?..
Я вгляделся в лицо вопрошавшего.
-Поздно мы с тобой поняли?...
-Да, это я.
-Кажется, Юра тебя зовут?
-Д-да, прости, пожалуйста, тут такая незадача…
И Юра рассказал туманно, что приехал сюда на практику со студентами какого-то техникума, и вот гульнул. А теперь нет денег на билет, чтоб доехать автобусом до лагеря.
Не будучи трезвенником, я вошел в положение бедолаги и дал ему три советских рубля.
-Я обязательно верну.
-Ну, ну, - ухмыльнулся я по-доброму. Где ты, а где я?
Прошло полжизни. Это был, наверное, 2005 год. Я снова попал во Львов, приехал в гости к своему другу Мише Типцову, который был женат на моей однокурснице Ирине. Вышли погулять по старым улочкам Львова, по «центрам», как выражались львовяне, и  русские, и украинцы. Прошлись по старинной площади Рынок, которая сильно деградировала за время украинской самостийности и напоминала стареющую, дряхлеющую европейскую дамочку, переставшую следить за собой. Но какой-то шарм еще сохранялся. Попили кофе  в одной из кофеен, «кавярен» по-львовски, не забыли заглянуть и в пару рюмочных, пропустив по «полтинничку».
Боковым зрением я почувствовал, что какой- то мужичок пристроился к нам в фарватер и явно прислушивается к нашему разговору. Может, случайное совпадение? Но пока ждали зеленого сигнала на одном из светофоров, он чуть не уткнулся в мою спину. Я оглянулся.
-Простите, а в 81-м году вы не одалживали мне три рубля в подземном переходе в Симферополе?
После секундного потрясения я врубился в ситуацию, и, сделав вид, что не сильно удивлен, произнес:
-Одалживал.
Дольше уже делать умную физиономию я не мог. Мы искренне обнялись.
-Ну, ты, Юра, даешь! Через четверть века!
Надо было видеть реакцию Миши! Он только качал головой и повторял:
-Охренеть! Охренеть!
-Ну, как поживаешь, Юра?
-Да, пойдет. В историческом архиве работаю.
-А-а, мы ж проходили мимо, ты там нас и срисовал?
-Ага.
-Ну, и как работа?
-Да, не очень. Одни националисты вокруг.
Он махнул рукой. Мол, тут ничего изменить нельзя. Полез в карман и достал оттуда купюрку в пять гривен.
-Вот, возвращаю, как обещал.
-Да, брось ты. Я ж искренне дал, понимая твою ситуацию. Да, и  почему пять? Я ж тебе три рубля давал, да и гривна дороже рубля.
-Проценты набежали, - улыбнулся он.
Я предложил тут же пропить эти деньги. Но Юра отказался. Сказал, что больше не пьет, язва… Я с пониманием протянул ему руку, и мы расстались навсегда.
Тут же зашли с Мишей в ближайшую забегаловку и выпили за Юрино здоровье.
Тут я ему и рассказал все подробности этой истории. Миша только головой качал. Однако!..
Уже нет на свете Миши, хорошего, доброго мужика. А что стало с Юрой я никогда не узнаю. И во Львов больше не приеду никогда.

СЛЕГКА ПРОМАХНУЛСЯ
Детство и юность мои прошли в военном городке в западноукраинском городе Стрый.  Этот 50-тысячный старинный город был напичкан войсками. Два авиационных полка, две части ракетчиков, стратегов и ПВО, и еще несколько вспомогательных воинских частей.
Мой отец служил в отдельном дивизионе связи,  обслуживавшем полк дальней авиации. Тогда на вооружении стояли дальние бомбардировщики ТУ-16.
Это была очень надежная машина. За 20 лет эксплуатации упало только два самолета, и то в самом начале освоения их в полку, в 1956 году.
Большинство моих друзей и подруг были детьми летчиков, штурманов, техников. Поэтому половину личного состава полка мы не просто знали в лицо, но и здоровались  с ними, бывали у них в гостях. Военный городок – это большая деревня со всеми плюсами и минусами такого образа жизни.
Среди офицеров было много ярких личностей, как в профессиональном плане, так и по части свободного времяпровождения. Выпивки, кутежи – все, что когда-то называлось гусарством,  было неотъемлемой   частью военного быта. Но, конечно, все это не затмевало главного – воинской службы, которую наши отцы несли достойно. И хороших крепких семей среди военных было много, и детей воспитывали правильно. Нормально мы жили.
Одним из таких неординаров был отец моего приятеля дядя Саша К.  Он летал штурманом на ТУ-16, считался одним из самых опытных специалистов. Выслуги у него было больше, чем ему лет, так как у летного состава год шел за полтора или два. А годков, наверное, уже было под 50. Можно уже и на пенсию, но он все летал, а начальство терпело его любовь к выпивке, потому что таких штурманов днем  с огнем не найти. А по званию он был всего-навсего старший лейтенант. На капитана не раз представлялся, да успевал нагрешить, пока документы решающей подписи ожидали.
А вообще дядя Саша был крепкий орешек. Однажды его жена достала из шкафа   парадный китель. А на нем – орден Красной звезды, Боевого Красного знамени. За выслугу лет такие награды не давали. Где и за что получил их старый штурман – военная тайна.
Еще дядя Саша был завсегдатаем бильярдной. Особенно мастерски он клал «свояки». Иногда, бывало, разгорятся страсти. Идет «свой» или нет?
-Ну-ка, Артамоныч, скажи свое слово.
Дядя Саша, оценив ситуацию, хриплым прокуренным голосом выносил вердикт:
-Еще как!
-Да не может быть!
-Давай на стакан!
Били по рукам, и дядя Саша, прицелившись, клал «свояка» в лузу.
Одобрительный гул, и хриплый смех дяди Саши…
Но однажды старший лейтенант промахнулся…
Полк летал на учения в район Забайкалья. Там осуществляли боевые бомбометания. Дядя Саша по привычке проложил маршрут и дремал на месте штурмана, которое находилось в нижней части кабины. Летчик был молодой неопытный, но штурман не придал этому значения.
-Вижу цель!
Дядя Саша встрепенулся и нажал кнопку…
Оказалось, что самолет не долетел 40 километров до полигона. Огоньки, которые  летчик принял за сигналы полигона, оказались железнодорожным разъездом. Бомба, к счастью,
 в цель не попала, но ударной волной выбило в железнодорожной будке все окна, вырвало двери.
Полигон находился недалеко от границы с Китаем. А отношения между Советским Союзом и КНР тогда были крайне напряженные. Еще свежи были воспоминания о конфликте на острове Даманском, а вдоль границы мы строили серьезнейшие укрепления.
Взрыв был зафиксирован дежурными средствами ПВО и прочими службами. В Москву полетел доклад о возможной бомбардировке нашей территории со стороны Китая. Говорят, что доложили  самому Брежневу.
Разобрались быстро. Оказалось, что не китайцы, а старший лейтенант К.
В полк приехала комиссия из Москвы. А дядя Саша две недели не выходил на улицу. Позор!
Когда прослушивали записи, то проверяющие были в замешательстве.
-Сплошное рычание. Как вы его понимаете? – такой была реакция на хрипой голос дяди Саши.
Решение вынесли гуманное. Отправить старшего лейтенанта К. на пенсию…
Пока я еще жил в Стрые, знаю, что дядя Саша работал простым рабочим на вагоноремонтном заводе. По-прежнему регулярно выпивал, в бильярдную ходил, как и прежде.
Когда я уже жил в России, мне сообщили, что дядя Саша скоропостижно скончался от инсульта.

РАЗГОВОР С ТЕРРОРИСТОМ
31 июля 2001 года мы с коллегой Николаем Гритчиным поехали в командировку в село Красноярское Андроповского района. Уж не помню, какая у меня была задача, кажется, в местную школу собирался заглянуть. А день запомнил точно, потому что случилось тогда ЧП.
Только проехали Невинномысск, подъезжаем к развилке на поселок Киан, а там перекрыта дорога милицией. В чем дело?
-В Невинномысске захвачен автобус с 30 пассажирами, террорист вооружен автоматом, а  в сумке взрывчатка. Автобус движется в аэропорт Минеральных Вод – пояснил милиционер.
-Да, мы журналисты. Вот удостоверения. Мы в Курсавке с трассы «Кавказ» свернем.
-Нет, ребята. Только спецтранспорт и никаких исключений.
Вот он и спецтранспорт. Проехал «Пазик» со спецназом, экипированным по-боевому. За ним промчался джип тогдашнего губернатора Александра Черногорова. Дело серьезное.
Ждем в надежде, что командировка все же не сорвется. Спрашиваю у милиционера подробности. Рассказывает, что в автобус, идущий по маршруту Невинномысск-Ставрополь, на автовокзале зашел человек кавказской внешности и объявил, что автобус захвачен, а в подтверждение своих слов выстрелил из автомата вверх. Якобы требования у террориста такие: ехать в аэропорт Минеральных Вод, туда доставить его подельников по предыдущему захвату автобуса с детьми во Владикавказе, в придачу мешок с долларами, оружие, наркотики и вертолет.
Слушаю милиционера и вдруг обращаю внимание на разговор по рации, установленной в машине.
-А что это?
-Да, переговоры с террористом.
-А можно мне послушать?
-Пожалуйста.
Я навострил уши. Сразу сработал профессиональный инстинкт. Это ж какой репортаж можно заделать! Вот та самая журналистская удача!
К сожалению, оказалось, что у террориста подсела батарея на рации, поэтому она «не добивает» до нас. А речь представителя спецслужбы слышно отлично. Кстати, рацию эту передали террористу в обмен на двух женщин-заложниц.
-Слушай меня, Аслан, я выполнил твою просьбу, значит, можешь мне доверять. Давай мы с тобой договоримся, что ты выпустишь еще двух женщин с детьми, а я обещаю, что тебе передадут то, что ты запросил.
Что он запросил, я не мог услышать. Позже из СМИ узнал, что ему передавали и воду, и даже мороженое для заложников, потому что жара была несусветная, и в автобусе, который заблокировали на эстакаде, ведущей в аэропорт, даже пришлось разбить окна.
Уже не помню всех деталей разговора, но осталось в памяти ощущение, что ведущий переговоры – большой профессионал. Речь спокойная, ни одной нотки тревоги в голосе, никакого заискивания, но и без демонстрации презрения к террористу. Как это не похоже на прозвучавший несколькими годами раньше диалог Виктора Черномырдина с Басаевым, захватившим со своими головорезами больницу в Буденновске!  Тогда Виктор Степанович явно был не на высоте, Басаев играл первую скрипку и упивался своей крутизной. Но времена изменились, уже прозвучало знаменитое «И в сортире замочим», и спецслужбы уже делали свое дело без оглядки на демократическую общественность.
Мы договорились с милицией, что повернем на Киан, а там через село Подгорное, основанное, кстати, переселенцами из Эстонии, выедем на Красноярское, то есть, окольными путями, минуя федеральную трассу.
Так и получилось. Мы выполнили свою задачу, а в придачу я написал небольшой репортаж о том услышанном на милицейской волне разговоре с террористом.
Оказалось, что он вовсе не Аслан, а Султан, фамилия его Эдиев. Выходец из Чечни уже был участником захвата заложников в автобусе во Владикавказе. Но ему удалось тогда скрыться, а захватил он автобус с целью выручить из заключения своих подельников. Не удалось. Переговорщики убедили его выйти из автобуса, чтобы принять деньги, которые он требовал. В руках у него была граната РГД, у которой он выдернул чеку, а саму гранату вложил в граненый стакан. Если он разобьется в случае ранения или поражения на смерть террориста, то неминуемо произойдет взрыв. Так и произошло. Только снайпер точно рассчитал, и пуля попала террористу в ногу. Он упал и накрыл собой злополучный стакан. Он и взорвался под брюхом у бандита. Отличная работа!

ЛЮБОВЬ ЗЕМНАЯ
Где-то году в 2010 отправились мы с коллегой Николем в очередную командировку, на этот раз в село Привольное. Кто не знает, напомню, что село Привольное Красногвардейского района Ставрополья - родина Михаила Сергеевича Горбачева.
У Николая была заранее подобрана цель командировки, а я решил сориентироваться на месте, мы так частенько делали, как правило, всегда находили что-то интересное, посоветовавшись в сельской администрации, школе, а то и просто на улице. А на этот раз Коля сам предложил мне: «А походи, старик, по селу, поспрашивай, что думают люди о своем земляке Михаиле Горбачеве?»
А что, хорошая идея!
Покрутился в центре села, поспрашивал народ и довольно быстро насобирал целый мешок мнений. К сожалению, весьма однообразных. Лейтмотив всех высказываний: не справился Михаил Сергеевич с той ношей, какую взвалил на свои плечи. В народе есть много пословиц и поговорок на этот счет. Не по Сеньке шапка, высок каблучок, да подломился на бочок, хотел ехать дале, да кони встали. А один мужик так и сказал: «На мудрил земеля», сознательно проглотив звук «р» и далее по матушке. То, что Горбачев положил начало развалу КПСС, народ мало волновало, партия в глазах простых людей давно утратила авторитет, туда ей и дорога. А вот развал огромного государства люди ему не простили.
И это притом, что Горбачев никогда не забывал о своей малой родине. Помогал искренне и щедро. Через свой фонд помог заасфальтировать несколько улиц. Отреставрировал сельскую больницу, выделил деньги на строительство храма.
-Да, на храм Михаил Сергеевич через свой фонд регулярно жертвует. Сейчас как раз будем купол ставить, - рассказал глава села, -а вон, кстати, наш батюшка идет за окном. Догоните, побеседуйте, он у нас общительный.
Я выбежал, представился батюшке, и тот охотно согласился все рассказать и показать.
-Только вот за пивом надо сходить в магазин…
Заметив удивление в моих глазах, он разъяснил, что пиво для строителей, которые работают на верхотуре, и им не с руки самим бегать в магазин.
Принеся бутылок шесть пива, он крикнул на верх и оттуда спустили полиэтиленовый пакет на веревке. Четыре бутылки он загрузил в этот подъемный кран, а две оставил.
-Это нам с вами, день-то жаркий.
Я в душе слегка удивился, но вспомнил, как отзывались молодые люди о священнике, когда я собирал информацию об их знаменитом земляке. «Батюшка у нас классный, современный, на гитаре хорошо играет, поет, с молодежью находит общий язык».
Бутылочка пивка в тридцатиградусную жару, действительно, бы не помешала, и я невольно стал глазами искать, куда бы можно было присесть, чтобы утолить жажду. Храм строился прямо рядом с молельным домом, в котором пока проводились богослужения. Мы стояли у крылечка.
-Ну, тут давайте и присядем, - сказал батюшка.
-А на паперти это удобно будет?- робко спросил я.
Да, ничего страшного, мы ж не пьянствуем.
И то правда, сдался я, хозяину виднее.
Потом мы зашли в молельный домик. Батюшка показал мне все, рассказал, как хорошо будет, когда откроется большой храм, и искренне благодарил Михаила Сергеевича и всех добрых людей за помощь в строительстве храма.
Он подарил мне иконку Спаса Нерукотворного, благословил ею, в придачу еще даровал небольшой молитвослов. Хорошо пообщались, до этого я со священниками так душевно не разговаривал.
Вместе вышли на площадь. На ней многолюдно – базарный день. Вдруг навстречу нам идет бабушка и вместо того, чтобы поздороваться со священником, как это охотно делали ее односельчане, вдруг набросилась на моего спутника.
-Бессовестный, бесстыжие твои глаза. А еще поп называешься!
Батюшка стушевался, побледнел и что-то пробормотал в ответ не совсем внятное.
Когда злая бабулька ушла, он сказал конфузливо.
-Да, я с ее дочкой встречаюсь. А ей не нравится. Ну, что тут плохого? Я же живой человек…
На этом мы и расстались.
Я написал, конечно, о том, что думают жители Привольного о своем знаменитом земляке. История с батюшкой осталась за рамками статьи (не по теме), кроме его добрых слов о Горбачеве.
Где-то через полгода к нам в корпункт зашел молодой священник, предложивший статью о работе с молодежью. Разговорились. И я рассказал ему историю с отцом А. И в ответ услышал удивленное:
-Так он же монах!
Пришлось удивиться и мне. А бабулька-то не зря негодовала.
Через какое-то время я узнал, что привольненского батюшку лишили сана вроде бы и по его просьбе тоже. И они со свей возлюбленной куда-то уехали подальше. Россия большая.

КНИГА О СТАНИЦЕ
Мне повезло познакомиться с удивительным человеком – Григорием Тимофеевичем Машкиным. Он живет неподалеку от меня в Юго-западом районе Ставрополя. Много лет проработал на разных инженерных должностях. А родом он из станицы Новотроицкой. Беззаветно любит свою малую родину, интересуется ее историей. Эта любовь привела его в архивы, и он много лет изучал документы по истории станицы, работал с метрическими книгами, исповедными росписями и другими документами, из которых можно узнать происхождение своего рода и других семей станицы Новотроицкой. Итогом этого титанического труда стало издание двухтомника «Станица Новотроицкая. Дела давно минувших дней». Земляки и просто неравнодушные люди помогли Григорию Тимофеевичу собрать деньги на издание книг, но большая часть средств – это его сбережения. Он даже продал гараж, чтобы собрать необходимую сумму. Пока шла работа над книгой, я рассказывал в СМИ о трудах Машкина. Вот некоторые выдержки из тех материалов.
Григорию Тимофеевичу уже перевалило за 90. Дай Бог ему долгие дни.
Григорий Тимофеевич 12 лет просидел в архивах, по крупицам собирая сведения уже не только о своей родне, но и вообще о станице. Как она образовалась, кто были первые поселенцы, из каких мест приехали они на Кавказ? Машкин проделал титанический труд. Он не просто просмотрел тысячи документов, касающиеся Новотроицокй, но и все переписал от руки, так как на ксерокопии у пенсионера просто не было денег.
Куда девать все это богатство? Так Григорий Тимофеевич и пришел к мысли написать книгу о станице, основанную исключительно на архивных документах. Ради этого освоил компьютер и уже неплохо в нем ориентируется. Недавно он позвонил мне и сообщил, что первый том книги готов, а второй близится к завершению. Я попросил разрешения посмотреть, что получилось.
В книге Машкина собраны архивные документы, начиная с 1722 года и по 1920 год. То есть, он начинает изучать историю Новотроицкой еще до того, как она образовалось в 1797 году, как село, а с 1832 года, как станица. Это исследователю нужно для того, чтобы установить корни тех людей, которые станут основой будущего поселения на завоеванном Кавказе. Подавляющее большинство поселенцев прибыло в эти места из Курской губернии. Вот только небольшой перечень  мест, из которых приезжали на Кавказ крестьяне-однодворцы.  «Старооскольская округа:  деревни Манская, Великий перевоз, Новиково, Незнамово, Нижняя Атаманская, села Николаевское, Пятницкое, Бараново, Теплый Колодезь, Прокудино…  Курская округа: деревни Ванина Насыпь, Малыхино, Разинково, Манаково… Вот, например, список от 1811 года сентября 15 дня Курской губернии, Новооскольского уезда. «Герасим Азаров 43 года и с ним дети – Тимофей, Антон и Евдоким, новорожденный сын Тимофея – Климент, Антона – Ефрем». То есть, выехали сразу три поколения. Так ехали и другие: Сазоновы, Рыженковы, Выродовы, Мещеряковы, Варановские, Алтуховы, Наумовы, Дмитриевы, Швецовы, Ермаковы, Сабельниковы, Полупановы, Богдановы, Шатерниковы, Заводновы и многие другие. Эти фамилии и сейчас распространены в Новотроицкой.
А кто же такие однодворцы?  А это была довольно значительная прослойка сельского населения. Однодворцы – это потомки детей боярских, отпрысков некогда богатых и знатных родов, которым выделялись земли на окраинах русского государства, дабы они там не только хозяйствовали, но и служили царю-батюшке верой и правдой по защите границ государства. Со временем по разным причинам эти люди обеднели, потеряли свои вотчины и превратились в небогатых, но вольных крестьян, владевших одним  двором. Это некий промежуточный социальный слой между дворянством и крепостными крестьянами.
В своей книге Машкин приводит любопытнейший документ: обращение однодворцев Курской губернии к императрице Екатерине II, где они просят государыню обратить внимание на их незавидную участь – бедность и притеснения со стороны дворянства, несмотря на былые заслуги и знатное происхождение.
«В прошлых давних годах по указам предков вашего императорского величества великих монархов прадеды и деды наши из разных замосковных и подмосковных городов сведены в украинские места на порозжие земли и дикие поля для обороны России от находящих на ту землю варавар и крымских татар и распространение славы Российской империи, которые исполняли службу дворянскую и на тех землях поселены в  Курске и Курском уезде. Почему им те земли даны в поместье и вотчины, которые земли за предками нашими по писцовым книгам написаны. Званием же состояли дворяне и дети боярские в равном классе с нынешним дворянством, одних фамилий в ближних и дальних родствах…
От чего против предков наших, достоинство и лишение чести от многих дворян ныне мы претерпеваем, великую укоризну, поношение и злословие и уже называемы от них, дворян, в равенстве их людей и крестьян. И всегда они, дворяне, везде нами ругаются и бьют смертно. В судебных же местах мы с ними, дворянами, не сравняемы и называемы от них необузданными».
Вот такие страсти кипели два с половиной века назад. От подобного притеснения однодворцы  охотно и отправлялись на новые земли, как когда-то их предки, служилые люди. Они, однодворцы, и стали основой казачества на Кавказе.
Огромное количество документов, приводимых в книге Машкина, рассказывают об обыденной жизни новотроицких казаков. На мой взгляд, это самые интересные свидетельства прошлой жизни.
Очень интересна тяжба, которую вели жители тогда еще села Новотроицкого с крестьянами села Рождественского. Некий губернский землемер Освицкий в 1815 году размежевал спорные земли между двумя селами так, что считавшиеся ранее новотроицкими земли с водопоем на реке Егорлык вдруг отошли к соседям. Село фактически оказалось отрезанным от сенокосов и водопоя. Пришлось жителям Новотроицкого обращаться к самому государю императору. «Всепресветлейший, Державнейший, Великий Государь Император Александр Павлович, Самодержец Всероссийский, Государь, Всемилостивейший! Просит Ставропольского уезда, села Новотроицкого от Общества по земле поверенный Федор Максимов сын Дулин о нижеследующем…»
И далее идет длинное изложение сути дела, о котором я написал выше. Как видим, и тогда, и сегодня россияне вынуждены были искать правды в самых высоких инстанциях, так как на местах добиться справедливости не удавалось. Видимо, жалоба из императорской канцелярии, как это водится и сегодня, была спущена опять же тем, кто так и не смог разобраться в запутанном деле. Но, памятуя, что дело находится на контроле самого Государя Императора, чиновники зашевелились. Были отряжены стряпчий Хоменко и местный землемер Немков разбираться с тем, что нагородил незабвенный Освицкий. Разбирались, разбирались, писали, писали письма и рапорты. Прошло два года, читаю документы и вижу, что до конца далеко. Становится очевидным, что землемер Освицкий сделал грубейшую ошибку. И вот вопрос – осознанно или по глупости? Как говорил один известный киногерой: «Меня терзают смутные сомнения…»
Григорий Тимофеевич раскопал в архивах документ уже от 1826 года все о том же неправильно отмежеванном участке земли. Некий столоначальник Н. Медведев сообщал вышестоящему начальству, что дело из уездного суда в течение десяти лет так и не поступило. А посему «для того по Правлению означенном предмете переписку, на основании манифеста 1787 года, июня 28 дня, за действительною давностию почислить КОНЧЕННОЮ, отдать в архив».  Несмотря на трудный для нашего понимания стиль, смысл, думаю, ясен.
Прошло 200 лет. Но и сегодня уже не Государь Император, а Президент пеняет судейским, что волокитят они многие дела годами и что необходимо кардинально менять судебную практику.
Так надо ли было революцию делать, кровь сограждан проливать, если не сильно меняется система? Это наше национальное! Оно выше всяких революций!
Но есть в документах, найденных Григорием Тимофеевичем, и примеры, свидетельствующие о стремлении судейских тщательно разбираться в ситуациях, чтобы не пострадали невинные люди. Это, например, дело о краже скота. Кстати, это было одно из самых распространенных преступлений, видимо, потому, что гуляющий на пастбищах скот всегда был лакомым кусочком для воришек, да и был для сельского населения важнейшим источником дохода.
Ставропольский уездный суд приписывал земскому исправнику Добрянскому тщательно разобраться в деле однодворцев Ивана Хлебникова, Якова Ивлева, Алексея Павлова, обвиняемых в краже денег и пяти быков. «По случаю оказавшихся при рассмотрении дела того разноречущихся одно другому обстоятельств, сделанных жителями села Новотроицкого при показании обозначенных однодворцах, что первоначально называли их развратными и не терпимыми в селении, а потом через шесть с половиной месяцев под присягою показали напротиву того, что они есть поведения хорошего» Исправнику предписали заново под присягой опросить этих и других свидетелей. А к тому же указано, все расследования производить по месту, а не вызывать людей в Ставрополь, дабы не отрывать от хозяйственной деятельности.
Были и случаи уклонения от рекрутской повинности. Так в 1827 году Ефим Манин и Иван Заводнов скрылись  где-то, чтобы избежать службы. Новотроицкому волостному правлению предписано принять все меры к отысканию этих людей.
А были и курьезные случаи. «Милостивый государь, Степан Лукьянович, писал я Вашему благородию обстоятельно, об обидах мне и солдату моему гарнизонной команды Моисееву, на костылях ходящему, Новотроицкого селения однодворческою женкою Федоренковою (где я имел квартирование) побои и ранами нанесенными. Однако на оное от Вас и поныне  уведомления не получено А как солдат оный ныне терпит вред в своих членах нестерпимый, обижен тяжело при отправлении службы, следовательно преступление женки Федоренковой есть уголовное, потому более, что солдат терпит во всех членах вред, от какого и смерть бывает»
Но земский исправник Худобашев, тот самый Степан Лукьянович, дело затянул, а когда другие чиновники взялись за разбирательство, выяснилось, что «более двух годов не освидетельствовал болевые знаки солдата», и нужного к делу лекарского освидетельствования нет. Так женка Федоренкова, гром-баба, вышла сухой из воды.
Уже в конце 19 века во время русско-турецкой войны 1877 года новотроицкие казаки ходили в поход за Дунай. А вернувшись с войны, долго ждали жалованья за тот поход. Не дождавшись, обратились к вышестоящему начальству. Материалы разбирательства этого вопиющего случая имеются в книге Машкина.
«Урядник ст. Новотроицкой Федор Фирсов Шевляков, спрошенный мною 18 апреля показал: «По болезни до возвращения полка, отправлен был домой, а дома ожидал, что товарищи скажут за деньги, что были не получены ими за 8 месяцев похода за Дунаем. До этого времени все молчали, все ждали, что вышлют деньги, молчали, потому что честь и славу, заслуженные на войне, берегли. Теперь же покорно просим, потому что видим, что дают пособие тем казакам, которые еще не заслужили таковых. А если не дадут нам этих денег, то,  как жили, так и будем жить».
Все в этих словах урядника есть:  и достоинство, и скромность, и покорность судьбе, и жажда справедливости. Все это очень по-русски.

«Вспомнить старину, если не всегда приятно, то, по меньшей мере, интересно и в каком-нибудь отношении поучительно» - приводит Григорий Тимофеевич в качестве эпиграфа слова  известного ставропольского статистика Иосифа Бентковского. Верно подмечено.

ЕГО ФАМИЛИЯ - ШАРИКОВ
Я 20 лет проработал собственным корреспондентом газеты «Крестьянин» по Ставропольскому краю. По уровню журналистики это была очень приличная газета, на уровне федеральных СМИ.
Частенько приходилось ездить в главную редакцию в Ростов-на-Дону. Однажды возвращался вечерним рейсом в Ставрополь. Уселся поудобней – путь неблизкий, более 300 километров. Смотрю в окошко. Вижу к нашему автобусу идет мужик с лицом не отягощенным интеллектом, а в руках у него шесть бутылок пива, по три в каждой руке между пальцами.
-Ну, будет нам поездочка, -прокомментировала одна пассажирка.
Я тоже приготовился к сюрпризам.
Автобус тронулся. Мужик открыл первую бутылку. Это я понял по характерному шипящему звуку. Потом была вторая, третья. Часа через два он попросил остановить автобус, пиво начало свою коварную работу. Водитель не стал возмущаться, пассажиры тоже. Сделав свои дела, мужик уселся в кресло в задней части автобуса. Снова зашипело.
На каком-то полустанке водитель подобрал компанию веселых бабенок. Таких типичных южно-русских красавиц, вскормленных на домашних харчах с обилием мяса, овощей и фруктов. В меру упитанные, энергичные. Про таких и говорят – кровь с молоком. Компания была шумная, веселая, но абсолютно трезвая.
Сели на свободные места, как раз рядом с любителем пива. Он сразу оживился - взыграли мужские начала – и стал клеиться к противоположному полу. Пару плоских комплиментов, и им стало понятно, что имеют дело не с аристократом. Но посылать его подальше не стали, решив постебаться над нетрезвым ухажером. Он этого явно не понял и почувствовал себя петушком в кругу аппетитных курочек. Захлопал крыльями, закукарекал. Что-то там плел, на что они похохатывали с явным пренебрежением.
Вдруг одна из них обратилась к нему: «Эй, Шариков!» Все дружно заржали. После этого я часто слышал: «Шариков, а ты куда едешь? Шариков, хватит пиво дуть, усс…ся! Ну, ты, Шариков, даешь!»
Он, очевидно, не видел фильм «Собачье сердце», тем более, не читал саму повесть Булгакова, не то бы обиделся за такое прозвище. А тут ему наоборот почему-то понравилось быть Шариковым.
Вскоре компания собралась выходить.
-Ну, Шариков, пока.
Он поперся их провожать, чтоб заодно и справить нужду. Водитель на этот раз прикрикнул, чтоб не задерживал автобус.
Вернувшись, окрещенный Шариковым задрых. А во сне периодически выкрикивал: «Моя фамилия Шариков! Молчать! С тобой разговаривает Шариков!» Вошел в образ по полной.
В Ставрополе на вокзале он встал, наполовину отрезвевший, и отправился восвояси.
Я тогда подумал: «Все-таки гениальный писатель Михаил Афанасьевич! Шутя, издеваясь над тогдашними новыми хозяевами жизни, создал карикатурный образ Клима Чугункина, он же Шариков, вроде как на злобу дня. А прошло уже сто лет, но шариковы по-прежнему среди нас.
 
В БЛОКАДЕ БРИТОГОЛОВЫХ
Вначале 2000-х в редакцию газеты «Крестьянин», где я работал собкором по Ставропольскому краю, пришло письмо от жителей села Первомайского Ипатовского района. Они просили помочь в земельном споре, который возник между владельцами земельных паев и арендаторами. В двух словах смысл конфликта в том, что люди сначала отдали свою землю местному бизнесмену, который не оправдал их надежд. Потом появился другой инвестор, который посулил им золотые горы. Перешли к нему, но вдруг первый привел в село каких-то новых толстосумов и стал агитировать народ забрать землю у своего соперника и перейти в новую организацию, где он стал управляющим. Многие жители села снова поддались на посулы. Но не тут-то было. Инвестор успел уже засеять поля и потребовал возместить свои затраты, назвав умопомрачительную сумму. Возникла патовая ситуация. У обеих сторон была своя правда. Началась тяжба в судах.
Я сразу понял, что дело сложное, и правы, и неправы все. Крестьяне, как это часто бывает, стали разменной картой в игре богатых хищников. Но ехать было надо, такие письма с мест редакция никогда не оставляла без внимания.
Одна из активисток, к которой я заехал поначалу, повела меня на центральную площадь села, предупредив заранее, что там, у конторы старого хозяйства, собрались жители села, а в Доме культуры, что располагался напротив конторы, сосредоточились представители противоборствующей стороны.
- Это что за представители? – только и успел спросить я.
- Охранники.
И мы вышли на площадь. Моему взору предстала такая картина. На крыльце конторы – человек двадцать пайщиков, а напротив, на площади, толпа бритых наголо молодых людей.
Стоящие на крылечке приветствовали меня бурными возгласами. А бритоголовые вдруг оживились и бросились в атаку.
- Ты кто та-акой? Па-ашел на….
Два самых активных стали хватать меня за грудки.
Народ бросился меня защищать. Вот-вот начнется драка.
Я предъявил редакционное удостоверение. Не помогло.
- Кто у вас старший? Я хочу с ним побеседовать, давайте спокойно разбираться.
- Мы тут все старшие.
Признаться, я растерялся. Ладно, мне по морде дадут, а если начнется массовая драка, пострадают люди?
Решили так. Меня завели в контору, где я стал беседовать с людьми по очереди. Остальные забаррикадировали вход, чтоб не пропустить бритоголовых. Периодически с улицы с доносились крики. То бритоголовые шли на штурм. Жутка ситуация.
Я позвонил главе села и услышал в ответ:
- Я на больничном.
- Ну, здесь же до смертоубийства дойдет. Звоните участковому.
-  А он в отпуске, его нет в селе.
- И что нам делать? Вы же власть, звоните в район.
- Ничего не могу сделать. Спор хозяйствующих субъектов.
Во дела!
Люди дали мне телефон главы района. Слава Богу, был на месте. Рассказал ему об обстановке.
- А что я могу сделать? Спор хозяйствующих субъектов.
- Да, людей же перебьют, ситуация критическая. Присылайте милицию.
- Хорошо, я распоряжусь. Но до вас 90 километров, часа только через два приедут.
Для подстраховки я позвонил знакомой журналистке, у которой были хорошие связи в краевом УВД. Она, перезвонив, обнадежила, что в район дали распоряжение ехать и разбираться.
Кто же эти бритые ребята? Оказалось, что их набрали в Ульяновске, так как инвестор оттуда. Наспех сколотили охранное предприятие. А я думаю, откуда этот знакомый акающий говорок? Я часто бывал в Ульяновске. Именно так там говорят, и лиц такого типа, как у этих охранников, много. А у этих еще  и полное отсутствие на физиономиях признаков интеллекта. Такие конкретные пацаны!
Так, сидя в осаде, я набрал достаточно информации со стороны сельских жителей. Но надо же выслушать и противоположную сторону. Хотел уже выйти на улицу и попытаться все же наладить диалог с бритыми, но люди меня не пускают/. Мол, мы в ответе за вашу безопасность.
Вдруг слышу торжествующий вопль. То приехала милиция. Прибыли двое. Целый подполковник и старший лейтенант. Я вышел. Тут же со стороны пацанов раздался свист. Подполковник цыкнул на них, и они примолкли. Тут же появился и старший. Огромный мужик, тоже с бритой головой и греческой фамилией.
Мы в присутствие подполковника  обстоятельно поговорили, поначалу немного попикировавшись.
- А что, нельзя сразу  было так?
- Вы мне лучше скажите, сколько вам заплатили?
- Ну-ка, тише, - осадил бугая подполковник.
В конце концов, расстались мирно, пожав друг другу руки.
Подполковник пообещал сопроводить нас до трассы, чтоб грек слышал это.
- Да, мы сами сопроводим,/ все будет нормально….
Но тут позвонил начальник районного ОВД и попросил меня приехать к нему. Это крюк в 90 км,  но в знак благодарности за спасение отказать нельзя.
Водитель, Володя, тоже натерпелся, пока ждал меня. Бритоголовые хотели ему даже колеса проткнуть, но все же не решились.
Шеф принял нас любезно. Рассказал, что начальник охраны, тот самый бритый грек, одно время служил наемником во французском легионе. Так что кадр бывалый.
На прощанье полковник дал мне свою визитку, что автоматически означало, что ни один гаишник на территории района нам не страшен. Пообещал на завтра направить в село группу для расследования инцидента и выяснить, на каком основании ульяновские пацаны находятся в селе. Так же распорядился накормить в с толовой и дать ящи к знаменитого ипатовского пива.
Накормили. Но пива не дали.
На следующий день я позвонил в село. Милиция, действительно, приезжала и навела шмон.
Статью я написал, рассказав и о противостоянии с бритоголовыми, и о позиции двух сторон, призвав всех руководствоваться законом и здравым смыслом. В конце концов, как это чаще всего и бывает в таких ситуациях, в проигрыше оказался простой люд.


КАК Я ПРОЗРЕВАЛ
Наверное, у каждого человека бывало, что какой-нибудь случай оставлял глубокий след в его жизни, даже менял мировоззрение. Было и в моей несколько подобных эпизодов.
В 1981 году я работал преподавателем русского языка и литературы в Черкесском педучилище. На весенних каникулах для студентов была организована поездка на туристическом поезде. Я тоже напросился на эту экскурсию в качестве присматривающего за учащимися. За это поездка мне обошлась в сущие копейки.
Кстати, отличное мероприятие. Дней за десять, мы побывали в Брянске, Полтаве, Смоленске, Минске, Бресте, Вильнюсе, Каунасе, Риге, Ленинграде. Ехали в купейном вагоне, вполне комфортно. Днем экскурсии, ночью передвигаемся в очередной пункт нашего маршрута.
И вот Смоленск, один из древнейших русских городов, город-крепость, город-воин, стоящий на страже западных рубежей нашего Отечества. Осмотрев крепостную стену, другие достопримечательности, положенные нам по программе, сопроводили студентов в вагоны. До отправления поезда оставалось несколько часов. Я, один молодой преподаватель музыки и примкнувшие к нам доктор и еще один сопровождающий детей специалист ( не помню, кем он был) отправились погулять по городу. На горе, над городом сверкал своими золотыми куполами Успенский собор. Ну, как не зайти в этот чудный храм!
Тогда я был скорее атеистом, но не воинствующим. Относился к религии и верующим людям уважительно, но как к чему-то архаичному, экзотическому. Да такое мировоззрение было у большинства советских людей. Атеизмом была пропитана вся советская жизнь. У меня отец – офицер, мать – учительница. Естественно, что и сына воспитывали так, как предписано было партией и советским государством. Но при этом я был крещен бабушкой в тайне от родителей. Узнав об этом, они не возражали. Сами ведь были крещеными.
Двое из нашей компании были горцами, кажется, абазины по национальности. То есть, мусульмане.  Скорее, такие же не настоящие, как и я чуть-чуть православный, воспитанные, как и я, советской школой, пионерией, комсомолом. Но какие-то обычаи своих народов, основанные и на мусульманских традициях, они соблюдали. Например, в помещении не снимали шапки, так как в мечети мужчинам предписано находиться в головных уборах. Я тогда ничего об этих обычаях не знал, так как жил в Карачаево-Черкесии меньше полугода.
Заходим в собор. Там как раз шла подготовка к Великому посту, который начинался на следующий день. Несколько благообразных бабушек в белых платочках убирали помещение. Мы, двое русских, при входе в церковь, конечно же, сняли шапки. А наши кавказские братья и не подумали скинуть свои норковые ушанки. Я тогда объяснил это себе вопиющей невоспитанностью, не понимая, что за этим стоит еще и горский обычай. Но, как известно, в чужой монастырь со своим уставом лезть негоже.
-Шапки, пожалуйста снимите, - попросили бабульки.
Доктор, надувшись, как индюк, даже не пошевелился. Тогда одна маленькая, но бойкая старушка подпрыгнула и ловко сдернула шапку с головы дородного мужика. Он не на шутку рассердился. Назревал скандал.
Тут к нам подошла миловидная женщина лет сорока.
-Вы, наверное, приезжие? –  спросила она миролюбиво.
-Да, мы из Карачаево-Черкесии! – гордо сообщил доктор.
-В православном храме принято, чтобы мужчины снимали головные уборы.
-Да, да, конечно, - сдался джигит.
-А давайте я вам о нашем храме расскажу.
И она стала рассказывать.
Это было какое-то чудо! Голос ангельский, грамотная речь лилась, как ручеек. Я был очарован этой женщиной.
А какая история храма!
На его месте еще во времена Киевской Руси была церковь Успения Пресвятой Богородицы, заложенная по указанию Владимира Мономаха. Во время нашествия на город польско-литовских войск защитники города храбро сражались с врагами, но силы были неравны. Остатки защитников и горожан укрывались в соборе. Когда же стало ясно, что враг скоро ворвется в храм, ставший крепостью, смоляне взорвали пороховые погреба и погибли все вместе с супостатами.
При царе Алексее Михайловиче было решено построить новый собор на этом святом месте.
-Идемте, я вам покажу нашу главную святыню – Смоленскую чудотворную икону Божьей Матери «Одигитрию».
Мы поднялись по изящной чугунной лесенке к этому образу, и я почувствовал, как чем-то хорошим и светлым повеяло во мне.
-А не та ли это икона, которую выносили к русским войскам перед Бородинской битвой? – осмелился я спросить.
-Да, та самая.
Мы совсем недавно с учащимися читали это место в «Войне и мире». Я как мог, старался донести до студентов все величие и драматизм этой сцены. У самого слезы были на глазах. Но чувствовал, что далеко не до всех дошло. А если бы я проводил тот урок после посещения этого храма, может, нашел бы более проникновенные слова?
А для меня свидание с «Одигитрией» стало потрясением. Одно дело читать о силе воздействия этого образа на русских людей даже у такого мастера слова, как Лев Толстой, другое дело дотронуться до него, реально существующего. Я вдруг представил, как тысячи людей веками молились у этого образа, прося помощи и защиты. Я увидел тысячи русских солдат, офицеров, генералов, преклонивших колени перед чудотворной иконой, прося у нее победы над врагом.
Да. А нам на уроках истории талдычили о классовой борьбе, о противоречии между производительными силами и производственными отношениями. Какая ерунда! Все это искусственно и меркнет перед этим коленопреклоненным многотысячным русским народом, неделимым на классы и сословия.
Конечно, в тот момент, когда я стоял у Чудотворной, я так не успел подумать, но получил толчок для этих мыслей, которые застучали мне по темечку, когда я уже лежал на полке в вагоне.
После иконы мы подошли к Плащанице «Положение во гроб», вышитой в мастерских Ефросиньи Старицкой в 1561 году. Ефросинья Старицкая – тетка Ивана Грозного. Она была замешана в заговоре против самодержца. По преданию, царь, увидев эту плащаницу, пожалел тетушку и заменил смертную казнь ссылкой в монастырь.
Я любил посещать исторические музеи, всегда с интересом рассматривал представленные там раритеты. Представлял, как когда-то ими пользовались люди. Но эти свидетели прошлого лежали на витринах, за стеклом. Не то, чтобы не реальные, но как бы застывшие, законсервированные. А реликвии этого храма были живые. Столетиями они лечили людские души. Сохранила их, пронеся сквозь лихолетья, войны, пожары русская православная церковь. Вот этот духовный подвиг, я неверующий тогда человек, очень глубоко прочувствовал.
Поблагодарив нашего экскурсовода, мы вышли из храма просветленные. Думаю, что такое же чувство испытывали и мои спутники, еще час назад не пожелавшие скинуть шапки, при входе в храм Божий. Всего лишь за какой-то час произошел слом моих устоев, сформированных тогдашним образом жизни. Я, конечно, таких слов тогда себе не говорил, но семя было брошено. Оно вскоре дало всходы, которые забили сорняки моего атеизма.