Глава 6. Ночь в горах

Глава 6. Ночь в горах

Отель, где они остановились, стоял на самом гребне горного хребта, словно орлиное гнездо, вцепившееся в скалу. Это было невысокое здание из серого камня, с плоской крышей и узкими окнами, смотрящими на долину. Внутри всё было просто, но со вкусом: стены, выложенные неровным камнем, мебель из тёмного дерева, ковры, вытканные горскими мастерами, и повсюду — цветы в глиняных горшках. Но главным украшением отеля была терраса. Она выходила прямо на запад, и с неё открывался вид на бескрайнюю долину, утопающую в зелени, на горы, уходящие вдаль синими, фиолетовыми, почти чёрными грядами, и на водопад, который низвергался где-то внизу, и его шум, далёкий, но отчётливый, наполнял воздух той особенной, вечерней музыкой, от которой замирает сердце.

Долина, открывшаяся перед ними, была подобна огромной чаше, вырезанной из изумруда и оправленной в гранит. Зелень здесь была такой густой, такой насыщенной, что, казалось, сама земля источала её, как живой, дышащий организм. Леса, покрывавшие склоны, перемежались с полями, где паслись козы и овцы, и с плантациями, где выращивали ладан и бананы. Внизу, там, где долина расширялась, виднелись маленькие деревушки с плоскими крышами и минаретами, и от них, наверное, поднимался дым, но отсюда, с высоты, он был не виден — только чувствовался тот особенный, горьковатый запах очага, который смешивался с ароматом цветов и трав. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи, пробиваясь сквозь облака, ложились на долину длинными, золотистыми полосами, высвечивая то один склон, то другой, и от этого казалось, что сама земля дышит, пульсирует, живёт своей древней, непонятной жизнью. Водопад, низвергавшийся где-то справа, был едва виден в сумерках — только белая пена у его подножия светилась, как звезда, упавшая на землю. И надо всем этим, над долиной, над горами, над водопадом, висела та особенная, предвечерняя тишина, которая бывает только в горах, когда день уже кончился, а ночь ещё не наступила, и время, кажется, остановилось, чтобы дать людям возможность насладиться этим мгновением.

— Ну и место, — сказал Пенкин, выходя на террасу и глубоко вдыхая. — Пахнет как в раю. Или как в хорошем отеле, но с видом получше.
— Пеня, — усмехнулась Катюша, — ты когда-нибудь перестанешь сравнивать всё с отелями?
— Когда перестану путешествовать, — ответил он. — А пока путешествую — пусть будет рай. Тем более такой.

Ржевский стоял у перил, глядя вниз. Он молчал, и Лиза, подошедшая сзади, положила руку ему на плечо.
— О чём задумался?
— О том, — ответил он, — что я, наверное, никогда не привыкну к этой красоте. К тому, что пустыня может цвести, что горы могут быть зелёными, что воздух может быть таким. Всё время кажется, что это сон.
— Это и есть сон, — сказала Лиза. — Настоящий. Который не надо прерывать.

Розовый Пёс сидел на стуле, положив голову на лапы, и смотрел на долину. Его стеклянные глаза, обычно неподвижные, сейчас, казалось, светились изнутри.
— Ты чего, Розик? — спросила Лиза.
— Слушаю, — ответил он. — Водопад. Он поёт. Не знал, что водопады умеют петь.
— Умеют, — сказал Баэль, появляясь на террасе с чашкой ромашкового чая. — Особенно на закате. В это время года они поют о том, что вода вернулась, что пустыня напилась, что жизнь продолжается.

Они сели за длинный деревянный стол, накрытый белой скатертью, и Баэль заказал ужин. Принесли суп из чечевицы — густой, пряный, с ломтиками лимона и свежей кинзой, и Пенкин, хлебнув ложку, зажмурился от удовольствия. Потом подали рыбу, запечённую в банановых листьях, рис с шафраном и овощи на гриле. Говорили мало, ели много, и только когда тарелки опустели, а на столе появился чай, разговор потек свободно.

— Мессир, — сказала Лиза, — а расскажите нам что-нибудь. Про это место. Про хариф. Про то, почему природа здесь так меняется.

Баэль отпил глоток ромашкового чая и сказал: - Рио знает хорошую легенду, сегодня он расскажет.

— А я знаю легенду, — ответил Рио, отставляя чашку. — Горную. Про рубин.
— Рассказывай, — попросила Ирина. — Мы любим твои истории.

Рио откашлялся и начал. Голос его звучал ровно, с той особенной, тягучей интонацией, которую он перенял у Баэля:

— Давно, очень давно, когда горы Дофара были ещё молодыми и острыми, как зубы дракона, жил в этих краях юноша по имени Салим. Он был пастухом, пас коз на самых крутых склонах, и не было никого, кто знал бы горы лучше него. Каждую трещину, каждую пещеру, каждый родник — всё он знал. Но была у Салима тайна: каждую ночь, когда луна поднималась над долиной, он уходил в пещеру, о которой никто не знал, и сидел там до утра. А на рассвете возвращался с пустыми руками и лицом, светящимся, как у человека, увидевшего чудо.

Однажды его брат, которого звали Ахмед, решил проследить за ним. Ночью, когда Салим ушёл, Ахмед пошёл следом. Он шёл долго, петляя между скалами, пока не оказался у входа в пещеру, которой не было ни на одной карте. Внутри горел слабый свет, и Ахмед вошёл.

И что же он увидел? В центре пещеры, на каменном постаменте, лежал рубин. Он был таким большим, что не умещался в ладони, и таким ярким, что свет его проникал сквозь каменные стены, освещая горы изнутри. А рядом с рубином сидел Салим и смотрел на него, и в глазах его были слёзы.

— Зачем ты пришёл? — спросил Салим, не оборачиваясь. — Ты не должен был видеть это.
— Что это? — спросил Ахмед. — Почему ты скрываешь это сокровище? Если мы возьмём его, мы станем самыми богатыми людьми в долине.
Салим покачал головой:
— Это не сокровище. Это сердце гор. Если мы заберём его, горы умрут. Зелень увянет, водопады иссякнут, и пустыня вернётся. И тогда мы будем самыми богатыми мертвецами.

Ахмед не поверил. Он решил, что брат сошёл с ума от любви к этому камню. Он дождался, когда Салим уснул, взял рубин и пошёл в долину, чтобы продать его купцам.

Но едва рубин покинул пещеру, небо затянуло тучами, подул ледяной ветер, и с гор начали срываться камни. Салим проснулся, увидел, что случилось, и бросился за братом. Он догнал его уже на спуске, когда рубин лежал в руках у Ахмеда и светился так ярко, что слепил глаза.

— Верни его! — крикнул Салим. — Иначе мы все погибнем!
Но Ахмед не послушал. Он побежал дальше, и тогда случилось чудо: рубин вырвался из его рук, взлетел в небо и рассыпался на тысячи мелких искр. Эти искры упали на землю и превратились в цветы — те самые, которые каждую весну покрывают склоны Дофара.

Ахмед, ослеплённый светом, упал с обрыва и разбился. А Салим вернулся в пещеру и увидел, что на постаменте лежит маленький камешек — всё, что осталось от великого рубина. Он взял его, прижал к груди и заплакал. А когда его слёзы упали на камень, тот снова засветился — слабо, едва заметно, но засветился.

Говорят, что тот камень до сих пор лежит где-то в горах. И если приложить его к уху, можно услышать, как плачет гора. Плачет о том, что люди не всегда понимают, что настоящее сокровище — это не то, что можно продать, а то, что нельзя потерять.

Рио замолчал. Тишина была такой, что слышно было, как внизу шумит водопад.

— Красивая, но грустная история, — сказала Ирина.
— Все красивые истории грустные, — заметил Ржевский. — Иначе бы их не запоминали.
— А я думаю, — добавила Лиза, — что в этой истории есть и надежда. Камень всё ещё светится. Значит, горы живы. Значит, цветы будут цвести.

Розовый Пёс, лежавший на коленях у Лизы, вдруг поднял голову и посмотрел на звёзды.

— А знаете, — сказал он, — мне кажется, я понимаю этот океан. Когда любишь, готов отдать всё. Даже если тебя не видят. Даже если ты просто облако, которое приносит дождь. Потому что в этом — смысл.

Лиза погладила его по голове.

— Ты прав, Розик. Любовь — она всегда про отдачу. И про то, что взамен получаешь нечто большее. Даже если это просто зелень на склонах гор.

Ночь опустилась на долину. Звёзды были такими яркими, что, казалось, до них можно дотронуться рукой. Где-то внизу шумел водопад, и в этом шуме слышался голос океана, который любил пустыню и превращал её в рай.

Утро пришло не с солнцем, а с туманом. Он поднялся из долины, густой, молочно-белый, и накрыл отель, как одеялом. Пенкин, выйдя на террасу, ничего не увидел, кроме белой стены, и чуть не упал, споткнувшись о порог.
— Ничего не видно! — крикнул он. — Куда всё делось?
— Это облака, Пеня, — сказала Катюша, выходя следом. — Мы ночевали выше них. А теперь они поднялись.
— То есть мы спим в облаках?
— Мы спим в облаках, — подтвердил Баэль, появляясь из тумана с чашкой чая. — Это лучший способ проснуться.

Туман рассеялся быстро, как и обещал Баэль. Через полчаса солнце пробилось сквозь пелену, и долина открылась во всей своей утренней красе. Зелень была такой яркой, что глазам было больно, водопад сверкал на солнце, и в воздухе пахло свежестью, травами и тем особенным, утренним запахом, который бывает только в горах, когда ночь уходит, а день только начинается.

Завтрак решили готовить сами. Баэль развёл костёр на площадке перед отелем — не тот декоративный огонь, что жгут для красоты, а настоящий, с дровами, которые трещали и стреляли, выбрасывая искры в небо. Над костром, на кованом треножнике, повесили медный чайник, и вскоре по всей террасе разлился запах какао — густой, шоколадный, с нотками ванили и корицы. Пенкин, который должен был следить за огнём, то и дело отвлекался на коз, пасущихся где-то внизу, и чайник дважды закипал, прежде чем какао было готово.

Варёные яйца были поданы в плетёной корзинке. Они лежали, прижавшись друг к другу, и их скорлупа, нежно-бежевая, с мелкими крапинками, блестела на солнце. Когда Пенкин, не выдержав, взял одно и стукнул о край стола, скорлупа треснула с таким аппетитным хрустом, что Катюша засмеялась. Белок был упругим, белым, как первый снег, а желток — ярко-жёлтым, рассыпчатым, и когда Пенкин отправил его в рот, он почувствовал вкус, которого не знал с детства — вкус настоящего яйца, которое снесла курица, бегавшая по этим горам и клевавшая траву, пахнущую солнцем.

Сэндвич с верблюжатиной, который Баэль собрал из того, что принёс хозяин отеля, был не просто едой, а архитектурным сооружением. Два ломтя хлеба, испечённого здесь же, в горной пекарне, сжимали между собой несколько тонких ломтиков мяса, пропитанных пряным соусом, лист свежей мяты, колечко лука и дольку помидора. Хлеб был таким свежим, что крошился под пальцами, и пахло от него мукой, огнём и той особенной, горной чистотой, которая бывает только у хлеба, испечённого на высоте тысячи метров. Мясо было нежным, чуть сладковатым, с дымком, и когда Пенкин откусил первый кусок, ему показалось, что он ест не сэндвич, а целую историю — о караванах, идущих через пустыню, о кочевниках, жарящих мясо на углях, о людях, которые умеют ждать и верить.

Сыр, поданный на деревянной доске, был белым, рассыпчатым, с мелкими дырочками, и пах он так, что у любого, кто хоть раз пробовал настоящий овечий сыр, потекли бы слюнки. Он не был солёным, как брынза, и не острым, как выдержанные сыры. Он был просто сыром — честным, настоящим, сделанным руками, которые помнили, как это делали деды и прадеды. Когда Лиза положила кусочек на язык, она почувствовала, как он тает, оставляя послевкусие молока и трав, и на мгновение ей показалось, что она стоит где-то на горном лугу, а ветер треплет её волосы, и пахнет цветами и солнцем.

Папайя, нарезанная ломтиками, лежала на отдельной тарелке, и её цвет был таким ярким, таким насыщенным, что, казалось, она светится изнутри. Кораллово-оранжевая мякоть, с чёрными зёрнышками, похожими на крошечные жемчужины, была мягкой, почти жидкой, и когда Пенкин отправил кусочек в рот, он зажмурился от удовольствия.
— Это... это как в первый раз, — сказал он. — Когда мы только приехали в Салалу. Тот же вкус. То же солнце. Та же папайя.
— Потому что она настоящая, — ответил Баэль. — И потому что ты научился её ценить.

Но главным чудом этого завтрака было какао. Оно томилось в медном чайнике, подвешенном над костром, и его аромат, густой, шоколадный, с нотками ванили, корицы и ещё чего-то неуловимого, разносился по всей террасе, смешиваясь с запахом дыма и утренней свежести. Когда Баэль разлил его по глиняным кружкам, на поверхности образовалась густая пенка, и Пенкин, дуя на неё, обжёг язык, но не пожалел ни капли. Вкус был таким, что хотелось закрыть глаза и ничего не видеть, только чувствовать — как горячая жидкость обволакивает горло, разливается по телу теплом, согревает изнутри и заставляет сердце биться чаще. Это был вкус детства, когда какао казалось самым главным напитком в мире, потому что его варила бабушка, и она была рядом.

— Это не какао, — сказал Пенкин, допив кружку. — Это жидкое счастье. Если бы я умел писать стихи, я бы написал оду этому какао.
— Напиши, — улыбнулся Ржевский. — Мы послушаем.
— Не умею, — вздохнул Пенкин. — Я инженер. Я могу построить дом, починить кран, придумать что-нибудь полезное. А стихи — это не ко мне.
— Стихи — это к каждому, — сказал Баэль. — Просто не все об этом знают.

После завтрака Баэль предложил не спешить с отъездом.
— У нас есть время, — сказал он, глядя на горы, которые уже освободились от утреннего тумана и теперь стояли в ярком, почти летнем свете. — Хотите прогуляться? Здесь есть тропа, которая ведёт к водопаду. И если повезёт, можно увидеть то, что видят только самые терпеливые.

— Что именно? — спросил Пенкин, уже натягивая ветровку. — Золото? Сокровища? Аладдина с лампой?
— Леопарда, — ответил Баэль. — Аравийского леопарда. Их осталось очень мало, и они редко показываются людям. Но сегодня утро особенное. Может быть, нам повезёт.

Они пошли за ним. Тропа была узкой, каменистой, местами такой крутой, что приходилось держаться за ветки деревьев, растущих прямо из скал. Но никто не жаловался — слишком красиво было вокруг. Воздух, прохладный и влажный, пах травами и цветами, каких они никогда раньше не видели. Пенкин, шагавший вторым после Баэля, то и дело останавливался, чтобы рассмотреть какой-нибудь новый цветок, и Катюша, которая шла за ним, постоянно натыкалась на него и смеялась.

— Пеня, ты как улитка, — говорила она. — Мы до вечера не дойдём.
— А зачем спешить? — отвечал он. — Мы же не на работу, а в гости к природе. Природа не любит, когда торопятся.

Вдоль тропы росли кусты с мелкими белыми цветами, похожими на звёзды, и когда Пенкин наклонялся, чтобы рассмотреть их, он чувствовал запах мёда и лимона.
— Это ладанник, — объяснил Баэль, срывая веточку и протягивая Лизе. — Из него добывают смолу, ту самую, которую жгут в церквях. Понюхай.

Лиза поднесла веточку к носу и закрыла глаза.
— Пахнет... пахнет как в детстве, — сказала она. — Бабушка в церковь ходила, и всегда от неё пахло ладаном. А теперь этот запах — как привет оттуда.

Розовый Пёс, которого она держала на руках, тоже потянулся к цветам.
— Пахнет хорошо, — сказал он. — Но я больше люблю запах жареной курицы. Или папайи.
— Розик, ты неисправим, — засмеялась Лиза.

Дальше, на каменной осыпи, где почвы было совсем мало, росло что-то невероятное — куст с розовыми, почти алыми цветами, лепестки которых были такими нежными, что, казалось, они вот-вот осыплются от одного прикосновения.
— Оманская роза, — сказал Баэль. — Её лепестки собирают на рассвете, пока не сошла роса, а потом сушат в тени. Из них варят варенье, делают сиропы, добавляют в чай. Говорят, один глоток такого чая может вылечить от любой грусти.

— Проверим? — спросил Ржевский.
— Обязательно, — кивнул Баэль. — Вернёмся в отель — и проверим.

Виктор Марьянович, который шёл чуть позади, поддерживая Ирину на сложных участках, вдруг остановился.
— Смотрите, — сказал он, указывая на расщелину в скале. — Там, кажется, папоротник. Но какой!

Из трещины, куда почти не попадал свет, свисали длинные, кружевные листья, похожие на зелёные водопады. Они были такими яркими, такими живыми, что казалось, они светятся изнутри.
— Горный папоротник, — сказал Баэль. — Растёт только здесь. Говорят, если найти его в полнолуние и загадать желание, оно обязательно сбудется.
— Мы уже загадывали, — сказал Пенкин, вспомнив утренний цветок. — Не жадничайте.

Они шли дальше, и цветы становились всё ярче, всё необычнее. Лиза увидела что-то похожее на орхидею — бледно-лиловую, с длинными, изогнутыми лепестками, и остановилась, заворожённая.
— Это дикая орхидея, — сказал Рио, который наклонился, чтобы рассмотреть её поближе. — Они растут только здесь, в горах Дофара, во время харифа. Говорят, если найти цветок с семью лепестками, можно загадать желание.
— И оно сбудется? — спросила Катюша.
— Обязательно, — ответил Рио. — Потому что само желание уже делает тебя счастливым.

Пенкин, который всё это время копался в кустах, вдруг закричал:
— Смотрите, смотрите! У меня семь лепестков! Я нашёл!
Все обернулись. Пенкин стоял на коленях, держа в руках цветок, и его лицо сияло.
— Загадывай, Пеня, — сказала Катюша. — И ничего не говори, а то не сбудется.
— Я уже загадал, — ответил он, и она, кажется, поняла, о чём он подумал, потому что покраснела.

— А ты? — спросил Пенкин, поворачиваясь к Катюше. — Ты тоже загадай. Вон там ещё один.
— Не надо, — улыбнулась она. — Моё желание уже сбылось.

Водопад открылся перед ними неожиданно — за поворотом тропы, где скалы расступались, образуя небольшую, круглую площадку, с которой открывался вид на долину. Вода падала с высоты метров двадцати, разбиваясь о камни и превращаясь в мельчайшую водяную пыль, которая оседала на лицах, на одежде, на листьях растений. Радуга, возникшая в этом тумане, дрожала и переливалась, и казалось, что она вот-вот рассыплется на тысячи цветных осколков.

— Невероятно, — прошептала Ирина, глядя на воду. — Как будто мы в раю.
— Мы и есть в раю, — ответил Виктор Марьянович. — Только не все это замечают.

Рита подошла к самому краю, где водяная пыль была особенно густой, и подставила лицо.
— Это как причастие, — сказала она. — Вода очищает. Даже если ты уже чистая.

Рио подошёл к ней, обнял за плечи.
— Ты всегда была чистая, — сказал он. — Просто не все это видели.
— Ты видел, — улыбнулась она.

Пенкин, стоявший чуть поодаль, вдруг задрал голову и посмотрел наверх, где вода срывалась со скалы.
— А знаете, — сказал он, — я читал, что водопады — это самые счастливые места на земле. Потому что вода всегда падает вниз, а люди, наоборот, всегда стремятся вверх. А водопад показывает, что иногда нужно упасть, чтобы стать рекой.
— Пеня, ты сегодня прямо философ, — заметила Катюша.
— Это горы так действуют, — ответил он. — Здесь иначе нельзя. Или философствуешь, или становишься камнем.

Они сидели у водопада, слушая его шум, и никто не хотел уходить. Пенкин, забыв о своей обычной суетливости, смотрел на воду и молчал. Катюша взяла его за руку.
— Ты чего? — спросила она.
— Думаю, — ответил он. — О том, как мы малы. И как велик этот мир. И как хорошо, что мы есть друг у друга.

Обратно шли другой тропой — более пологой, которая вилась по склону, открывая вид на долину. Солнце уже поднялось высоко, и зелень стала ещё ярче, ещё насыщеннее. Пахло цветами, мятой и той особенной, утренней свежестью, которая бывает только в горах после дождя.

Внезапно Баэль остановился и поднял руку.
— Тише, — сказал он. — Смотрите.

Все замерли. На скале, метрах в пятидесяти от них, лежал аравийский леопард. Он был огромным, с золотисто-рыжей шкурой, покрытой тёмными пятнами, и смотрел на них жёлтыми, спокойными глазами. Никто не двигался. Леопард зевнул, показав розовую пасть и белые, острые клыки, потом лениво поднялся, потянулся и, не спеша, скрылся за скалой.

— Вот это да, — выдохнул Пенкин, когда животное исчезло. — Я думал, их уже не осталось.
— Остались, — сказал Баэль. — Мало, но остались. Они живут здесь, в горах, и редко показываются людям. Нам повезло.
— Это он нам повезло, — поправила Катюша. — Или мы ему. Кто знает.

Розовый Пёс, который всё это время сидел на руках у Лизы, вдруг сказал:
— Красивый. Почти как я, только настоящий.
— Ты тоже настоящий, Розик, — улыбнулась Лиза. — Просто по-другому.

— А он нас не съест? — спросил Пенкин, когда леопард уже скрылся.
— Если бы хотел съесть, уже съел бы, — ответил Ржевский. — Леопарды не ждут, пока жертва на них налюбуется.
— Спасибо, успокоил, — пробормотал Пенкин.

Они стояли ещё несколько минут, глядя на скалу, где только что лежал леопард, а потом пошли дальше. В обратном пути никто не говорил — каждый думал о своём. О том, как редко встречается настоящая красота. О том, что даже самые редкие, самые скрытные существа иногда показываются людям, если те умеют быть тихими и благодарными. О том, что этот день, это утро, этот леопард останутся с ними навсегда — в памяти, в рассказах, в тех самых снах, которые видят игрушечные псы и которые снятся людям, умеющим мечтать.

Когда они вернулись на террасу отеля, хозяин уже накрывал стол к обеду. Увидев их возбуждённые лица, он улыбнулся.
— Видели? — спросил он.
— Леопарда, — сказал Пенкин. — Настоящего.
— Значит, вы ему понравились, — кивнул хозяин. — Он редко выходит к людям. Только к тем, кто умеет молчать и смотреть.

Они сели за стол, и хозяин принёс чай — тот самый, с лепестками оманской розы. Чай был розовым, сладким, с лёгкой кислинкой, и пах так, как пахло это утро — цветами, росой, горами. Пенкин, сделав глоток, зажмурился.
— Вылечился, — сказал он. — От всех грустинок сразу.
— Вот и хорошо, — улыбнулся Баэль. — Значит, не зря мы ходили.

После чая они собрались в обратную дорогу. Хозяин отеля, старик с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева, вышел проводить их. Он молча пожал каждому руку, а Пенкину протянул кусок сыра, завёрнутый в лист банана.
— Это вам, — сказал он. — В дорогу. Чтобы помнили.
— Мы запомним, — ответил Пенкин, принимая дар. — Мы всё запомним.

Дорога вниз была неторопливой. Никто не хотел уезжать, все молчали, глядя на горы, которые постепенно становились выше, а потом, на очередном повороте, исчезли совсем, уступив место предгорьям, а потом — равнине, а потом — городу, который встретил их привычной суетой и жарой. Но в этой суете уже не было того, что было раньше. В ней было что-то другое — может быть, знание того, что где-то там, наверху, есть место, куда можно вернуться.

В отеле они разошлись по номерам, но уже через час снова собрались в холле. Заказали кофе с кардамоном — густой, крепкий, пахнущий смолой и востоком, — и расселись на диванах. Говорили о том, что видели, о легенде про рубин, о закате, о какао на костре.

— Знаете, — сказала Ирина, — я сегодня смотрела на этот водопад и думала: вот так и мы. Всё время куда-то падаем, разбиваемся о камни, а потом собираемся снова и течём дальше. И в этом, наверное, и есть жизнь.
— Красиво сказано, — кивнул Виктор Марьянович. — Только я бы добавил: мы не просто падаем. Мы становимся выше. Каждый раз. Как этот водопад, который падает, чтобы стать рекой.
— А я думал о камне из легенды, — сказал Рио. — О том, как он светится. Даже после того, как рассыпался. Может, и мы так. Когда нас разбивают, в нас всё равно остаётся свет. Надо только уметь его увидеть.

Розовый Пёс, сидевший на коленях у Лизы, слушал и молчал. Он думал о своём — о том, что сегодняшний завтрак был похож на тот самый рубин из легенды: яркий, живой, светящийся изнутри. И о том, что даже когда всё кончится, этот свет останется. В памяти. В сердце. В тех, кто был рядом.

Баэль поднял чашку, отпил глоток кофе и  его голос  зазвучал торжественно, как орган в пустом соборе:

"Now herkneth, lordynges, and ye shal here
A tale of the wind and the water clere.
In olden tyme, when the world was yong,
A mightie ocean loved the land, and sung
A song of rain, of mist, of cloudes so light,
That made the desert grene, and bryght.

The land was dry, and longed for the see,
And every yere, the ocean, wild and free,
Did sende his cloudes to kiss the barren ground,
And where they kissed, the grene did there abound.

And so it was, and ever shal be:
The ocean's love makes the desert see
That even in the driest, hottest place,
There is a chance for life, for joy, for grace."(1)

Позже, когда все разошлись по номерам, Розовый Пёс остался сидеть на подоконнике. За окном уже стемнело, и только звёзды светили в чёрном небе. Он смотрел на них и думал о том, что сегодняшний день был похож на ту папайю, которую они ели на завтрак — яркий, сладкий, настоящий. И о том, что такие дни не кончаются. Они остаются в памяти. Они живут внутри, как свет, который никогда не гаснет.

— Знаешь, Розик, о чём я мечтаю? — спросила Лиза, подходя к нему.
— О чём?
— О том, чтобы всегда было вечное лето. Чтобы солнце никогда не уходило, чтобы горы всегда были зелёными, чтобы папайя пахла так же, как сегодня.
— Вечное лето, — повторил Пёс. — Это хорошо. Но знаешь, что ещё лучше?
— Что?
— То, что мы здесь. Вместе. И что завтра будет новый день. Может, не такой жаркий, не такой яркий, но он будет. И мы будем. И это — тоже лето. Просто другое.

Лиза погладила его по голове, и он закрыл свои стеклянные глаза. Ему снилась зелёная трава, и солнце, и море, и бесконечный, бесконечный бег. Потому что даже игрушечные псы видят сны. Особенно если они мечтают о вечном лете.

А за окном всё так же светили звёзды, и где-то далеко шумел водопад, и в этом шуме слышалось обещание нового дня. Новых приключений. Нового счастья.

Примечания:
(1) перевод со среднеанглийского:

Внемлите, лорды, и да будет весть:
О ветре и воде, что чисты здесь.
В седые дни, когда сей мир был юн,
Могучий океан, любя, как трибун,
Пел песню влаги, туч и морося,
Что обращала сушь в зеленый стяг.

Земля была суха, но, алча влаги,
Ждала, что океан, не зная брега,
Пошлет ей облака — лобзать пустыню лбом,
И где лобзал — там зеленело дивно.

Так повелось, и длится до сих пор:
Любовь валов дарует пустоши укор,
Что даже в месте, где палит огонь,
Есть шанс на жизнь, на радость, и укрой.