Два человека

              – Александр Иванович, записывайте:

                «Высокородному и высокопревосходительному
                господину генерал-поручику и разных орденов кавалеру
                Ивану Андреевичу Рейнсдорпу

                Рапорт

              Вашему высокопревосходительству донесть честь имею, что в вверенных мне пределах восстановлена тишина и спокойствие. Бунтующий народ башкирцев вернулись в свои дома и пребывают в спокойствии.
              Но при этом представить имею, как его превосходительство генерал-майор и кавалер Павел Сергеевич Потемкин повелеть мне соизволил, чтоб всех вступающих в должное подданическое ея императорскому величеству повиновение башкирских старшин отправлять к его превосходительству в Казань. В сходственность чего башкирским старшинам, за Белой рекой в стороне Бугульчан и Красной мечети пребывание свое имеющим, от меня неоднократно писано было, чтоб явились ко мне. Но оные отговариваются, что от вашего высокопревосходительства получили повеление собирать команды и идти против киргизцев. То я, не утверждаясь на их объявление, поставил за должность донесть вашему высокопревосходительству и спрашивая притом резолюции: повелено ль будет, в сходственность мне данного от его превосходительства вышеупомянутого господина генерал-майора и кавалера Потемкина наставления, оных в злодейском сообществе бывших старшин требовать?
              В разоренных Воскресенского, Верхоторского, Белорецкого и Авзяно-Петровского заводов обыватели, по велению моему башкирским старшинам, доставлены ко мне, из которых первых трех отправлены на Усольский завод, а поселение в Уфимскую провинциальную канцелярию.
              Обыкновенная из Оренбурга к Уфе почта по учрежденным станам вчерашнего числа прошла беспрепятственно.
                Полковник Шепелев.
Сентября 30 дня 1774 году.
Деревня Верхние Месели».

              – Александр Иванович, записали? – уточнил Петр Амплиевич, человек лет пятидесяти на вид, задумчиво блуждающий по светлице деревянной избы в мундире полковника. Его слегка седые волосы были русыми, лицо характерно чётко очерчено, с волевым подбородком и напряженными бровями.
              – Записал, Ваше высокоблагородие! – ответил капитан Квашнин-Самарин, сидевший перед ним за столом, на котором горели закрепленная в светце лучина да несколько восковых свечей.
              – Александр Иванович, я вот все думаю про того мальчонку – неожиданно сменил тему полковник – Как его звали? Напомните!
              – Аллагул – без промедления ответил Квашнин, человек лет двадцати пяти, а может тридцати, с аккуратными черными усами и бакенбардами.
              – Аллагул, да… Вот он мне показался интересным! Как он обещал сына назвать?
              – Байгильда – вновь был точен капитан, хотя некоторая неуверенность промелькнула на его лице.
              – Отличная у вас память, господин капитан! – похвалил офицера командир полка.
              – Благодарствую, Ваше высокоблагородие! – выпалил Квашнин-Самарин.
              В дверь постучали. То был корнет Мейсберг, юноша лет шестнадцати, с кудрявыми непослушными волосами и алеющими при волнении щеками. После ряда уточнений, принятых ходатайств и отданных указаний в светлицу был введен хозяин избы. Шепелев сел.
              Перед полковником предстал человек, на вид лет пятидесяти, невысокого роста, но крепко сбитый, в простой крестьянской одежде: рубаха прямого покроя, холщовые или суконные штаны, широкий пояс. Глаза его были темно-карими, может даже черными, однако почему-то светлыми, может быть от мерцания пламени свечей.
              На самом деле этот чуваш был ровесником Шепелева. Каждому из них было по 37 лет, но при этом оба выглядели старше своих годов по причине тяжелого крестьянского труда с самого детства в одном случае, и бесконечных военных походов с юношества – во втором.
              – Ваше высокоблагородие, сей чуваш прекрасно говорит по-русски! – доложил корнет, намекая на отсутствие необходимости его присутствия. Дело в том, что молодой Мейсберг был переводчиком при полковнике. Он блестяще понимал тюркские языки, притом, несмотря на свою фамилию, немецкий знал хуже Петра Амплиевича. Как, впрочем, и французский. Татарские языки Шепелев тоже понимал, но совсем поверхностно. И то благодаря участию в войне против Речи Посполитой, где в составе русских войск был задействован башкирский иррегулярный конный полк
              – Останьтесь, корнет. Вы можете пригодиться – повелел командир полка. Корнет довольно вспыхнул.
              – Мне доложили, что ты старшина этой деревни – начал разговор Петр Амплиевич – как твое имя?
              – Иледе;р мое имя, ваше высокоблагородие, а по крещению Спиридон – ответил на хорошем русском чуваш, в чьей избе расположился на постой лично полковник.
              – Расскажи нам, Спиридон, отчего половина вашей деревни взбунтовалась и ушла в злодейские шайки Емельки Пугачева и Кинзи Арсланова? Чем вам не мила наша матушка-императрица? Что вам не жилось спокойно на земле хлебосольной? – начал благосклонно Шепелев.
              – Ах, Ваше высокоблагородие! – начал совсем без заискивания, напротив уверенным голосом, хозяин – Жилось нам трудно, но жилось живо. И не нужен был нам ни Пугачев, ни Кинзя, ни Салаватка. А теперь нам уж совсем худо! Отчего ушли наши люди с разбойниками? Оттого, что пришел сюда с оружием Арсланов да под угрозой смерти с каждого двора забрал по одному мужику. Да еще зерно, запасы разные пограбил. Да и девки пострадали иные.
              – Опять я вспомнил того мальчишку, Александр Иванович! Аллагул тот вспомнился мне! – Вдруг перебил Иледера полковник.
              – У вас такие имена встречаются: «Аллагул»? – он вновь обратился к чувашу, который ответить не успел, поскольку Шепелев продолжал монолог – Хотя, нет! Тот был башкирец, а тут чувашская деревня!
              – Впрочем, послушай историю. Она тут нередкая, скорее характерная – обычно немногословный с нижними чинами Петр Амплиевич вдруг разговорился.
              – Вот ты говоришь, что силой забрали. Так и башкирцы говорят! И когда мы разбили калмыцко-башкирскую шайку у реки Току, тогда кстати немало отличился Александр Иванович, о чем я непременно доложил в рапорте его превосходительству генерал-майору Потемкину, так вот, когда мы их разбили, да немало и в плен взяли, среди пленных оказался мальчишка лет двенадцати по имени Аллагул. Башкирец. Он рассказал, разумеется, благодаря посредничеству нашего толмача, корнета Мейсберга, тоже немало отличившегося в том бою, – при этих словах юноша опять зардел, но заметно сильнее.
              – Так вот, пленный мальчик рассказал, что его отца забрали из деревни в состав шайки силой, что юнец тайно пошел за ними следом, чтобы быть рядом с родителем. И что так он и сам влился в их гнусное злодейство.
              – В ходе допроса мальца выяснилось – продолжал полковник – Что его отец когда-то воевал в составе башкирского полка в одном войске со мной на польской земле. Я, правда, его не вспомнил. Ну, разумеется! Так вот, видишь, как получилось, отец его погиб не там, на польской земле, а тут у реки Току, а его сын Аллагул попал к нам в плен. Киргизцы тогда бросили башкирцев и отступили. Да, бог с ними, с киргизцами! Так вот, парнишка этот знал мою фамилию по рассказам отца, и фамилию Его высокопревосходительства господина генерал-поручика Александра Васильевича Суворова, под чьим началом мы воевали против Речи Посполитой.
              – Мальчик мне этот приглянулся. Был он смел, красив, держался уверенно. Я и отпустил его домой, в деревню, ведь за отцом следовать больше не надо, да еще дал ему пару золотых червонцев. При том, велел их спрятать до поры, а тратить только в тот день, когда сын родится, не ранее. Чтобы парень не о войне думал, а о мирной жизни, какая мне, например, лишь только снится. Чтобы он жену себе искал, а не саблю. Да детей рожал! Или две жены надо, корнет? Сколько жен у них?!
              – Ваше высокоблагородие, у башкирцев по-разному, у кого две, у кого одна, а у кого-то и три жены! – немедленно и с огоньком в глазах ответил Мейсберг, который непременно любил разговоры о женщинах и обо всем, что было с ними связано. Такова уж природа мужская в этом возрасте!
              – Так вот – продолжал полковник – Аллагул, мальчишка этот, дал мне свое слово исполнить наказ, да еще сына назвать Байгильда, что, как мне пояснил корнет, так и переводится с тюркского «богатство пришло». Парень дважды разбогатеет с рождением сына, понимаешь?
              Иледер слегка наклонил голову, показывая, что понимает мысль Шепелева, однако эмоций никаких не обнажил собеседнику. Правда, уже через секунду, как бы очнувшись, чуваш выказал вопросительный взгляд, пытаясь понять, как эта история касается лично его.
              Тут неожиданно в разговор вклинился капитан Квашнин-Самарин:
              – Ваше высокоблагородие! Не могу удержаться, чтобы не дополнить сей рассказ – начал офицер и получив немое одобрение полковника продолжил – дело в том, что этот Байгильда, ой нет, Аллагул, он не только знал фамилию его высокоблагородия, но и рассказал о том, как тот отличился при осаде Ченстоховской крепости, название которой разумеется мальчик не знал. Рассказал этот башкирец, как Петр Амплиевич, возглавляя команду из шестидесяти карабинеров, атаковал высланный из крепости кавалерийский отряд из двухсот человек, разбил его и преследовал до самого гласиса крепости, не потеряв ни одного человека.
              – Благодарствую, Александр Иванович – перебил его командир, решивший, что ситуация для его персоны становится неловкой ввиду хвалебности повествования.
              – Александр Иванович понимает мою мысль, а она такова – продолжал полковник, обращаясь вновь к Иледеру – Я веду к тому, что отрок запомнил истории отца и поведал их нам, наверняка расскажет их детям, но запомнят ли они их? Какова память народная? Нет, я не в смысле моего личного тщеславия, желания остаться в веках героем и храбрецом, нет. Хотя и это тоже, чёрт! Но, мне вдруг вздумалась, такая знаете-ли мысль: «а далеко ли ведают о былом крестьянские души?». Речь даже не про государеву историю, но хоть бы и про свою историю, историю отца и деда, историю своего рода!
              Староста деревни стоял молча, не очень понимая, когда уже будет позволено ему говорить. Действительно, Шепелев говорил будто сам с собой, изливаясь как-бы в мироздание, в окружающую природу, не требуя ни от кого ответов. Чуваш оказался прав и пару секунд тишины были нарушены вновь Петром Амплиевичем.
              – Вот я, например, знаю историю своего рода, знаю своих предков вплоть до Петра Юрьевича по прозванию «Шепель», отец которого состоял на службе у великого князя Дмитрия Ивановича Донского. Но я-то изучал это все с детства, наряду с математикой и французским. Имел книги, рукописи, родословцы. А вы? Вы же неграмотные! Вы не пишете, не читаете. Выходит, далее деда своего, а может и отца, не знаете род свой? Да и фамилий не имеете, верно?
              – Ваше высокоблагородие – начал Иледер, почувствовав, что пауза наконец повисла, все смотрят на него, и теперь уж точно пора отвечать – Верно то, что вы говорите. Нет у нас бумаги, нет у нас книг. Не знаем мы грамоты и письма. Однако у нас есть песни. Ими мы и полнимся.
              Ответ был слишком короток. Он явно не удовлетворил полковника, и Петр Амплиевич вновь вопрошал.
              – Ответь, чудной человек – несколько раздражаясь, однако не от злости, а скорее от нетерпения, от желания узнать, притом узнать непременно, хотя бы даже и то, что он и без того знал, – Ответь, сколько колен предков ты знаешь?
– Ваше высокоблагородие, я знаю пять колен: мой отец Ма;трос, дед Тимка, прадед Тинбахта, затем Изиболд, после него Игис. С отцом я переехал сюда, в Месели, больше десяти лет назад из деревни Дрожжаный Куст Синбирской губернии. А там наши предки жили сто лет, куда перебрались из соседней деревни Шемурша, которую Игис основал вместе Танаем. А туда они попали полувеком ранее из Чебоксарского уезда, из Князь-Аклычевой сотни Казанского царства, куда ранее попали из деревни Начар-Чемурши, сбежав от чувашского князя Темея Тенякова, который не давал житья людям.
              – А фамилии у меня, ваше высокоблагородие, и правда нет, но, быть может, мой сын Ефим даст фамилию последующим поколениям?
              Иледер замолчал. Молчали и все остальные некоторое время. Его высокоблагородие и кавалер Ордена Святого Георгия 4-й степени полковник Петр Амплиевич Шепелев был несколько обескуражен подобным ответом простолюдина.
              – Объясни нам, старшина, откуда ты можешь знать все это? – негромким, каким-то сдавленным голосом, выговаривая слова неспешно, будто на ходу выбирая их, произнес командир расквартированного в Верхних Меселях полка.
              Вместо ответа Иледер начал петь. Пел он долго, красиво, широко и задумчиво. Разумеется, песня была на чувашском языке. Никто не посмел его прервать. Настолько неожиданно это выступление было для присутствующих, насколько же оно было им любо, как-то особенно грело душу. Каждый в эту минуту, вероятно, погрузился в воспоминания о своих родных местах, о своем детстве, о милых его человеческому сердцу людях.
              Не придался ностальгическим переживаниям лишь Мейсберг, который испытывал совсем иные волнения. Он с немалым напряжением силился понять содержание сего фольклорного произведения, дабы не сконфузиться перед его высокоблагородием и быть в полной готовности бодро и четко доложить суть изложенного дела. Ведь чувашский язык, это не татарский или башкирский. Это другая сторонка!
              Так все и вышло. Исполнение древней и грустной песни было завершено, и поначалу наступила тишина. А затем, по мере того как каждый присутствующий приходил в себя, один за другим взгляды светлели и перемещались на корнета.
              Юноша на секунду покраснел, затем нашелся, собрался, вдохнул и наконец изложил:

Игис ушел из те;ни князя
С Темея Тенякова сбёг.
Не стал терпеть всех безобразий
И тем семью свою сберёг.

Забыл про то, кто предки были.
Из знати, мурз или князей?
Забыл, но сердце не остыло,
Не потерял огонь очей.

С Танаем основал деревню
Назвали просто – Шемурша.
Сын Изиболд ту память древню
Хранил и жил как все, греша.

Внук Тинбахта продолжил дело,
Род древний протянул в века,
Родил сынов упрямых, смелых.
Их воспитал наверняка.

Один из них был назван Тимка
В Дрожжаный Куст уехал он.
Там на болотах бродит дымка,
Там все как было испокон.

Крещён был Тимка Тимофеем,
Его сын Ма;трос – Алексей.
 Прошли года и вот, слабея,
Добрался Лекс до Меселей.

С ним сын его. Звать Иледером,
В крещеньи Спиркой нарекли.
 Родил чуваша новой эры –
Ефима, сына Месели.

              Корнет Мейсберг закончил и напряженно молчал, ожидая оценки своих стараний. Сам же он был предельно доволен собой, в первую очередь тем, что не только сходу перевел на русский язык сие произведение, но и умудрился худо-бедно сложить его в рифму, подчеркнуть то обстоятельство, что это все же песня. Единственное за что он переживал, так только за то, что свой текст он зачитал, а не спел, поскольку не имел для этого дела ни слуха, ни голоса.
Шепелев встал и стал ходить по комнате. Молча. Остальные тоже молчали, ожидая заключения старшего начальника.
              – Александр Иванович, вы донесение дописали?
              – Дописал, Ваше высокоблагородие, дописал! – ответил капитан Квашнин-Самарин и почему-то встал.
              Полковник подошел к столу, подписал рапорт, убрал в конверт, опечатал его и протянул корнету. Мейсберг молча взял письмо и вышел из светлицы. Одарённый юноша был одарён многим. И командира полка он давно научился понимать без слов именно в те моменты, в которые таковое понимание требовалось.
              Шепелев снова сел. Сел и Квашнин.
              – А почему, собственно, твой сын Ефим вдруг явился «чувашем новой эры»? – спросил Петр Амплиевич Иледера.
              – Ваше высокоблагородие, прям таких слов я не сказывал. Сие непонятное мне словечко сложил ваш корнет. Я и не разумел его – ответил староста деревни.
              – Хорошо, Спиридон. А отчего же ты теперь настолько не весел, коли говоришь, что беды ваши были от Емельки, да от Кинзи с Салаваткой?
              – Ваше высокоблагородие, как же нам веселиться, ежели беду сии злодеи учинили нам дважды? Сначала своим набегом, а затем вашим появлением здесь. Ведь постойная повинность хуже любой другой! Ваш полк расселился в нашей деревне, по нашим избам. Солдаты ваши едят нашу еду, жгут наши дрова, смотрят на наших дочерей. Нам оттого какая радость?
              Полковник помолчал, затем повернулся к капитану. Квашнин-Самарин получил ряд распоряжений по ужесточению дисциплины в полку и недопущению каких-нибудь обид для чувашей, затем вышел исполнять немедленно.
              На несколько минут в светлице настала тишина. Петр Амплиевич пристально смотрел в глаза Иледеру, с которым они остались наедине.
              Наконец, он встал, подошел к крестьянину, обнял его, сказал – Ступай с Богом! – и вновь сел на свое место.
              Человек вышел. Второй человек застыл в своих размышлениях, уставившись взглядом в мерцающее пламя свечей.