Каторжанин. Глава первая Бегство

Руки ужасно болели после дневной работы. Уже не в первый раз шла кровь, а тряпье, выполнявшее роль перчаток, не грело и не спасало.
Орлецкий уже четвертый год был на каторге. Два года ему никто не писал писем. Сначала прекратила мать; она заболела и умерла. Затем обе его сестры вышли замуж и позабыли брата. Спервоначалу было трудно, но Степан справился с этим.
Впрочем, на каторге нельзя было не справиться. Жизнь здесь была сплошной попыткой остаться как можно целее, и всякий день был почти полным повторением предыдущего.
Смеркалось. Небо наскоро натягивало покрывало тьмы, на котором маленькими светлячками прыгали звезды. Сквозь окна барака вскоре начали пробиваться серебристые лучи ночного светила. Орлецкому не спалось. После вечерней молитвы он вспоминал все, что происходило за этот день:
Митьку Дуракова за непослушание наказали двадцатью ударами плетью, а после работ, уже ближе к вечеру, из женской тюрьмы приходили бабы со всяким съестным. Такое порой случалось.
Уже около трех недель Орлецкий на что-то решался. Обдумывал, спорил сам с собою, обсуждал и никак не мог прийти хоть к какому-то итогу. Он решался на побег.
Шли дни. Мысли, зревшие в нем, не прекращали свою круговерть, и лишь усиливали ее в течении работ.
Серый небосвод извергал пушинки снега, был мороз. У надзирателей был какой-то праздник, из-за чего они целый день ходили веселыми и пьяными. Это, однако же, не помешало им наказать какого-то новенького заключенного, причем довольно-таки жестоко.
Все шло к тому, что и этот декабрьский день станет ровно таким же, как и все его предшественники, но вечером, даже ближе к ночи, произошло одно неожиданное событие: незадолго до отбоя один из надзирателей, который был заметно пьянее обычного, проходил мимо барака, где по стечению обстоятельств тот же миг был Орлецкий.
Судьба в целом дама привередливая, и порой ее прихоти так и останется чем-то неясным. Именно потому-то люди и принимаются проклинать ее, еще даже не зная, куда приведет новая тропа, открытая ею. Так и арестанты в первые секунды вспыхнувшего в бараке пожара не были рады подобному раскладу.
Судьба же не желала, очевидно, усложнять себе задачу и сделал все до смеха просто. Выпивший надзиратель уронил бутылку, в которой еще оставалось спиртное, и после недолгой брани решил закурить, но спичка предательски упала прямо в лужицу пролитого вина. Огонь вспыхнул мгновенно. Его языки яростно рвались распространиться как можно дальше и уже вскорости сухие доски барака возгорелись. 
Началась ужасная суета. Все, кто мог, бросились тушить пожар, но несколько арестантов бросили взгляды в сторону ворот, ведущих из тюрьмы. Они были открыты. Видимо, кто-то забыл их закрыть, завидев огнище.
Свобода звала. Ее страстный полушепот взывал к самым потаенным глубинам душ людей уставших и обезумевших от заключения. Орлецкий округлил глаза от увиденного, но этот эффект довольно скоро прошел, когда Семен Куров, по прозвищу Одноглазый, толкнул его в плечо и сказал: бежим!
Степан бросился за ним со всех ног. Казалось, Орлецкий никогда так не бегал, никогда не стремился так к чему-либо, как сейчас к свободе. Но этот порыв прямо в метре от ворот остановил медведь. А точнее –теплый тулуп из медвежьей шкуры, оставленный Землицким, самым жестоким и злобный из всех надзирателей, который, кстати, нередко избивал Степана.
Орлецкий оглянулся. Несколько заключенных бежали в его сторону, а коллеги Землицкого, да и он сам, были заняты огнем. Руки сами, словно по чьему-то чужому велению, схватили тулуп, и Орлецкий снова принялся бежать. 
Справа и слева высились мрачные ели, словно они осуждали побег, совершенный арестантами. А им было все равно. Они не смотрели по сторонам, ведь их как никогда сильно толкала вперед то желание, которое порой напрочь перекрывало стремление к жизни. Их толкала вперед страстная горечь по свободе –величайшему из богатств.
Вдруг, произошло то, что и следовало ожидать, но люди в жизни ожидают менее всего именно тех событий, которые вероятнее произойдут.
Раздался выстрел. Воздух был пронзен раскаленным свинцом, который через считанные мгновения угодила в спину Одноглазого. Тот упал, не успев даже вскрикнуть. Орлецкий ощутил неожиданно острое желание остановиться и сдаться, его обуял первобытный страх перед смертью, но усилием воли Степан подавил в себе этот порыв. Он продолжил бежать сломя голову, стараясь перестать думать о старухе с косой. Только не думать. Не думать!
Выстрели стали чаще и сопровождались возгласами надзирателей. Расслышать конкретные слова не представлялось возможным, да и нужным тоже. Ветер злобно хлестал по лицу, но было вполне очевидно, что законники бранили сбежавших последними словами.
Помимо Одноглазого пуля угодила в ногу еще одного заключенного, из-за чего он больше не мог продолжать бегство. Сбежать сумело три человека: сам Орлецкий, Аркадий Степанович Овсов, по прозвищу Профессор, и тот новичок, которому прилетело днем.
Глухая ночь была морозной, но троица сбежавших продолжала путь куда-то в лес. Было уже совершенно неважно куда, главное –откуда.
Наступили предрассветные сумерки. Убедившись, что погони нет, троица устроила привал у подножия высокого холма. Слева протекал небольшой ручей, еще не успевший отдаться холоду, а справа была черная лесная чаща.
С горем пополам развели костер и стали греть обмерзшие руки. Профессор почти сразу уснул, а новичок пошел в лес, поискать чего съестного. Орлецкий вдыхал морской воздух. Кто-то рассудил бы, что этот воздух мало чем отличен от того, что был на каторге, но Степан считал иначе. Здесь летала и кружилась свобода –лучшее из всех вин. Здесь она была везде, и теперь и Орлецкий мог возобладать ею.
Так был совершен побег из каторжной тюрьмы, в которой Степан Степанович Орлецкий должен был просидеть еще около семи лет.