Отсветы Далёких Лет 16. Родной Дом

Старенький грязно-синий лок длинно свистнул, тронул с места и пошёл, набирая скорость. Влад проводил его взглядом. Он остался один на вымерзшей деревянной платформе.

В Радостном Стахов зашёл в туалет и переоделся. Блестящий офицер исчез. Армейская тёплая куртка с плохо заметными полевыми погонами, малахай с лисьим хвостом, грубо сшитые рукавицы  -  то ли отставник, то ли отпускник.

Он не поехал на такси, не тянуло. После роскошного экспресса Стахову вдруг захотелось оказаться в окружении простонародья, что он и проделал, купив билет на грузопассажирский поезд. Три часа в полумягком  прокуренном вагоне, дрожащем на кривых и тормозящем у каждого столба.

Три часа он купался в волнах дешёвого табака, разговорах на западной лагве, смехе над грубыми шутками. Ему стало немного стыдно за тот дорогущий кофе, что он выпил в экспрессе. Привалившись к холодной раме, Влад задремал. Сквозь сон прорывались обрывки разговоров:

 - Кум, ушил? Теперича лендлордов не будя, токо помешшики.

 - Ой, кумэ, что ж ты за балда такой? Да мало ли кто там что провякал? Виц кумечит  -  папиру накарябал, вот те и порядок. А лорду - то что? Он знай своё гнёт. Ты что, супротив попрёшь? На евоных гардов? Не-е, балда ты, кум.

 - И гардов у них отберут,  -  настаивал тощий кум в кожушке с вышивкой.  -  Новый виц, бают, прям сокол!

 - Чихло!  -  отмахнулся здоровенный мужик в толстом свитере под широченной суконной курткой.  - До соколов нынешним сорокам, как до Ханя раком!

 - А ежли он сорока, так чего ж его прям уже раза три прижмурить хотели?

 - Дык то попы, верно. Вот их он крепко разнюнил. Наш прям чуть не повешался. "Как жить"?  -  бает  -  "Как теперь жить"? А мы ему  -  "Как да как...  жопой, батя, об косяк"! Хана теперича церковной дани, хана их вольняжеству и паньству.

 - В Широкове попа утопили.

 - Байкаришь, кум,  -  недоверчиво отозвался Свитер.

 - Вот те хрест! Евлампыч сказывал.

 - Фу ты пропасть! Сыскал кому ухо подвигать! Трепач твой Лампыч. Не могёт такого быть, чтоб широковцы с глузду съехали. Он хоть и поп, а все ж живая душа.

 - Они-то, бывалоча, души наши не жалели.

 - Они не жалели, а нам жалеть должно. Что ж мы, басконы какие, кум? Читал в сетях, что про них пишут-то?

 - Читывал, Миха,  -  отозвался Кожушок и с хрустом потянул спину.  -  То ж какой падлюкой быть надо, чтоб раненых пытывать?

 - Во-во,  -  Свитер тоже потянулся.  -  Об том и баю. А что до лендов, кум, то у нас-то оне не баско пануют. У тебя ж баркас не отобрали?

 - Не.

 - А другой бы отобрал за браконку.

 - Розгой всё одно больно.

 - Розгой тебя за дело угошшали. Сколь раз твердить  -  не ставь бредешка на нерест, дай рыбёхе рожать да множиться! А что баркас не отобрали  -  сжалилась барыня Анжелика Весемировна над семейством твоим. И это вложить крепко, кум, надоть!

 - Курочкино, следующая Галечный Разъезд!  -  рявкает динамик над головой, и поезд начинает тормозить. За окном деревенька в снегу, мачты ветрогенераторов, жёлтый гусеничный трактор с волокушей тащится вдоль домов. Поверх напиленых дров на волокуше сидят два подростка, завёрнутые в тулупы с высокими воротниками.

Мой милёнок, как тялёнок!
Что не стянет  -  ташшит в дом!
А коль сышшется хозяин,
Мы побьём яво колом!

В хвостовом конце гуляет компания из трёх девчонок и трёх парней. У одного из них маленький синтелофон. Парниша лихо наяривает на плоской сенсорной досочке  -  пальцы так и бегают, скользя по клеточкам клавиш. Они, наверное,  собрались в гости  -  полушубки новые, малахаи лохматые, "бахатые". Обуты молодые не в валенки, не в чуни, как большинство проезжих, а в щёгольские меховые сапоги с кожаным конусообразным  верхом  -  бурки. У синтельщика бурки белые с красным кантом, у второго из парней  -  синие, у третьего - попроще, некрашеные. Только лентой зелёной крест-накрест обшито. Пацаны мощные, кряжистые, руки как лопаты. Похоже, лесорубы.

Девчонки украсили свои платки блестящими кусочками слюды, у высокой чернобровой  -  янтарное ожерелье. У маленькой резвушки, что хохочет звонче всех  -  звенящее монисто. Меховые пушистые платки с выступом надо лбом  -  кичкой. Это такой фигурный подклад вроде обруча. Местная особенность, обычай. Кичка означает, что девица не замужем, но в возраст подходящий вошла и можно засылать сваху. Самому на западе предложение делать можно только неофициально, с глазу на глаз. А к родителям  -  непременно сваху. И гуся заранее изжарить, и будь готов своё мастерство, которым на жизнь зарабатываешь,  предъявить. За белоручку, неудачника али неумёху любящий папаша дочурушку ни в жизнь не отдаст!

Разлюли моя малина,
Дали п`опу по балде!
Погрешим тяперь на славу,
Дай-ка шлёпну по поп`е!

Девки подхватили:

Я купила с`ябе туфель
На махнитовом ходу,
Шобы мамка не слыхала,
Как с прохундарки иду!

Хохотушка кивнула третьей подруге в расшитом бисером полушубке и они выдали такое...

Памятую  ту порубку,
Где ты сдёрнул с меня юбку.
Нет с тобою, милый, сладу  - 
Лезешь с переду и с заду!

 - Эй, молодь!  -  рявкнули из гущи народа  -  Стыдобу-то имейте, дитки тож едут!

 - Ой, тож мне дитки!  -  отозвался синтельщик, не прерывая разухабистого проигрыша  -  Небось, болт клещами не согнёшь!

 - Да пошли в тамбур,  -  Синие бурки рванул сдвижную дверь.  -  Всё одно подъезжаем.

Компания вывалилась в тамбур, дверь лязгнула. Напоследок чернобровка отмочила ещё более похабной частушкой:

Раз влюбилась я в спейс`ера,
Прям под дюзами дала.
Десять дён огнём пердела
Чёрной копотью срала!

Показав язык, нахалка выскочила в тамбур вслед за приятелями. Грохнула дверь межвагонной гармошки. Развесёлая компания явно решила перейти в третий класс, где ездил совсем уж непритязательный народец.


 - Тьфу, охальники,  -  тихо пробурчала тётка в серой шали.  -  Погодьте, прижмут вам сопливки.

 - Тёть Надь, притухни, а?  -  обернулся с передней лавки вихрастый паренёк.  -  Не вишь, пильщики гулеванят. Ну их к бесу, они ж все баланом вдареные.

Тёть Надь поджала губы, скользнула острым взглядом по Владу и последовала умному совету.

Пильщики,  как тут называли рабочих с лесопилок, вышли через три станции. Они прошли вперёд под окнами вагона, горланя вечное:

Сорок кубов им вынь да положь.
Смена  -  сорок кубов.
Послать бы их к чёрту   -  сорок кубов.
Да где ж тут работу найдёшь?

Локомотив перекрыл их мощным тифоном, лязгнули сцепки и состав рванул на спуск к мосту меж высоченных сугробов. Вагон погружался в дремоту, подсвеченную резко-алыми лучами позднего западного заката. По огненному фону метались  беспорядочные тени.

"Сорок кубов... Производительность лесовальной машины минимум семь кубов в час. При хорошем строевом лесе и пологой делянке. Так что песня из старых времён, когда лесовалки были отдельно, сучкорезки отдельно". - лениво размышлял Влад.

Снега, снега, снега. Состав лезет вверх, в предгорья, то взбираясь на крутые подъёмы, то сбегая в долину реки, то гремя по мостам, то изгибаясь дугой в каменных туннелях. Скорость  -  не больше двухсот. Впереди  -  пять цистерн, две платформы с трубами  и крытый вагон. За ними четыре пассажирских  -  один второго класса, полумягкий, три  -  жёсткие, третьего. Белый дым над трубами старенького газотурбинника в голове стелется мягкой лапой в морозном воздухе. Закат алый, во весь изломаный край гор лесистых.

Отвык Влад от таких пронзительных закатов в вечной дымке Хларау. Отвык от длинных теней, отвык от заснеженных лесов и сильного течения бурной реки, грохочущей на перекатах. Стучат колеса, а сердце им в такт: "Домой, домой, домой". Звенит поезд по стрелкам, поёт гудком на переездах дощатых и пластилитовых, у станций с их трогательными уютными вокзальчиками и одиноких низких платформ у богом забытых деревень. Камня здесь мало. Запад работает деревом, живёт в дереве, жжёт дерево. Камень и бетон появился лишь раз  -  в маленьком городке Болшевский. Появился и пропал. И опять  -  снега, леса, трёп попутчиков.

 - Дамы и судари, барышни и батюшки! Обратите вниманию на калечество моё. Пода-а-айте,  кому сколь не жаль, ветера-а-ану севера!

По проходу ползёт длинноволосый мужичок в ватнике на скрипящем стальном протезе. Мотор протеза подвывает, протягивая совсем лысую узкую гусеницу, на бедре мечутся  жёлтые полоски заряда аккума. На ватнике висят три медали "За храбрость в бою". Все золотые  -  первой степени.

Холодная ярость захлёстывает ротмистра Стахова. "За храбрость" награждают поочерёдно  -  бронза, серебро, золото, Алмазный крест. Быть не может три золотых. Ветеран фальшивый. Стахов встаёт, тянет сжатую в кулак руку, мужичок тормозит, щерится, думая, что ему сейчас кинут с наруча мелочь на кэшку. Но рука разжимается, хватает сквернавца за ворот мёртвой хваткой и дёргает на себя:

 - Ты. Падла. Хоть на кухне с жинкой воевал?!  -  рычит Влад.  -  Ты, вша подзаборная, знаешь хоть, как эти медали зарабатывают? А ну снимай, сука!

Попрошайка рвётся назад  -  безуспешно. Губы трясутся, глаза расширились  -  он перепуган. И хотел бы вскинуться, да рядом злющая морда, и кобура на поясе явно не пустая, и руки крепкие.

 - Солдатик, солдатик, не замай яво,  -  засуетилась тёть Надя.  -  Ня надоть.

 - Снимай медали, гад!  -  орёт Стахов. Лицо его перекошено злобой, левая рука опускается на кобуру.  -  Снимай, не то без булдырки ползать будешь!

В вагоне становится тихо, кто-то привстает, другие оглядываются.

 - Нарвался...

 - Батюшки-светы, никак драгун.

 - Матерь божия, Лехе абзац...  -  шепчет Кожушок, поднимая блеклые глаза на Стахова.

 - Ой, люди добрые, ой полицию зовите, ой, прибьют убогого! - завопила молодуха в головном конце.

 - Скудова тебе тута полиция, милая? - Крикнул высокий мужик в шубе. - Господин драгун, милуйте дурака, а? Он сымет шшас.

 - Сымай, Алёшка, побрякушки!  -  крикнул мужик через три лавки.  -  Баяли те, дурню, нарвёшшсси! Служивый, да у яво не медальки, а так, бумажка на пластинку налеплена. Пусти яво, не бери грех на душу, не надоть!

 - Домой ведь едешь,  -  поддерживает мужика паренёк с краю лавки.  -  Не на каторгу ж!  -  он хватает Стахова за руку, что держит ворот бродяги.  -  Лёха, сыми ты их и дуй отседа. Не зыришь, седой он, воивший, видать, дядька. Сыми.

Нищий дрожащими руками срывает поддельные награды. Стахов разжимает пальцы:

 - Пять секунд смыться дальше, чем я вижу! Ушлёпок!

 - Присядь, присядь, солдатик,  -  суетится тёть Надя.  -  Ну ево. Это Лёшка-колобок, уж лет два-на-десять по таратайкам ползает, христарадит. Он от рождению сухоногий.

Влад садится, его трясёт. Парень протягивает узорчатую фляжку:

 - Хлебни, братан. Легше будет.

Самогон знатный. Влад делает глоток, в голову ударяет искрой. Офицер утирает рукавом губы:

 - Благодарствую.

И, зная обычай, протягивает парню бутылочку бренди, купленного в Светломорске.

 - Откушай, коли желание есть.

У парня желание есть. Бренди наливается в крышечку фляги, отпивается:

 - И вам респехтую. Далече ли путь?

 - Домой,  -  выдыхает Стахов.  -  На побывку.

 - От  славно!  -  восклицает тётка.  -  На побывку пустили. С юга?

 - С севера.

 - Купно-то как!  -  восхищается парнишка.  -  У меня дядёк тож на севере служивал. Пётр Михайлов сын Арамазов, не слыхали?

 - Давно служивал?

 - Да годов уж десять как воротился. Вторая бригада второй дивизии.

 - Я из пятой бригады, друже. Поклон Петру Михалычу сделай,  -  Влад наклоняется вперёд, сбрасывает руку меж колен.

 - А от кого?

 - Скажи  -  от брата-драгуна пятой бригады, первой линии.

 - Галечный Разъезд, следующая  -  Веретённиково! - хрипит динамик.

 - Всенепременно, дядьку, - широко улыбается парнишка. -  Ну, бывай! Тёть Надь, пошли, наша!

Они выходят. Парнишка с краю, парнишка с передней лавки и суетливая тёть Надя. Пацаны друг на друга похожи. Наверное, братья.

 - Добра публика! Прошу вниманию! Предлагается новинка  -  пристяжная пелеринка!  -  полная тётка в пальто поднимает над головой что-то серое, вроде капюшона. Плечи тётки охватывают ремни короба за спиной.  -  К шапочке этак пристёгиваете липучкой  -  не бьёт в шейку ветрило колючий! Пятнадцать копеек штука на сорок копеек  -  три! Есть шутихи к праздничку, три копеечки, бенгальские огни и фонтачики по пятачку, на гривенник  -  три, на двугривенный  -  десять шту-у-учек. Мыло пахучее ароматное, ароматы разные по пяти копеечек! Пелеринка, мыльце, шутихи, бенгалочки! Кому интересно, прошу!

Сошли на Веретённиково Свитер и Кожушок, сели мужик с молодой бабой. Тётка красная, замёрзшая, держит на коленях корзину, а в корзине  -  два гуся сидят, шипят, тянут шеи длинные, головами крутят с клювами желтыми.

 - На мол?  -  спрашивают с соседней лавки.

 - Братцу в подарунку,  -  весело отвечает мужик.  -  Пущай разводит да богатствует.

 - Эки они у тебя купы!

 - Порода!  -  наставительно поднимает палец мужик.  -  Тугаринские гусики-то.

 - Ой, байкуешь. У тугаринских хохолок имеется.

 - Не кумешь  -  не кашляй. Энто у наляпинских хохолок, а тугары  -  чисто терранские.

 - Ну как знаешь,  -  отмахивается любопытный дед в острой вязаной шапчонке и ладном ватничке.  -  Всё одно  -  купные гусики.

 - Купы!  -  соглашается хозяин гусей.  -  Потому как к рыбе не допушшал, вот и купы. От рыбёхи лядашши выходят.

"Купные, купы",  -  думает Стахов, качаясь вместе с вагоном, что выезжает на мост, очередной раз пересекая речную долину. - "Купные  -  это ладные, откормленные, иногда  -  состоятельные  -  люди. На севере сказали бы  -  баские или годные. Господи, я всё позабыл. Как же хорошо слышать полузабытые слова! Левому штынделю и не скумечить, як баско разливает. Что же это я? Одичал, видать, совсем. А и чёрт с ним, что одичал. И не хочу раздикариваться. Так и останусь диким Вороном,  и пусть что хотят, то и думают... всякие там бла-а-ародные".

 - Слух, а бильзация будя?

 - Чо?

 - Ну эта... в армию брать будут?

 - Пока молчат.

 - Баски миру запросили,  -  вмешался женский голос.

 - Опа! Видать ухватило кота поперёк живота!

 - А то как же! Там аж метропольские их воили, не наши оглоеды гарнизонные.

 - И что  -  мир будет?

 - А то как же? Всепременно будет. Только сразу миру давать не полагается.

 - Почему?

 - Ну не по-государски это  -  враз  -  и мир. Надо переговоры провести, каку-никаку деньгу  получить с них.

 - С них, бесштанников, возьмёшь! От лягушки лапки!  -  опять вмешалась женщина.

 - А хотя б и лапки. Хоть трусы драные, хоть палты, хоть лапти. Иначе поношение Рубиду будет  -  как так: воили-воили, а кон - три - бу - цию не содрали.

 - А, стало быть когда Ванька-бортник тебе ворот оторвал, это он по-государски исполнил?

 - Ну Ваньке я ещё харю начишшу.

 - Излучина, следующая Асмолово!



Стахов резко открыл глаза и встал, придержавшись за ручку окна. Держа тяжёлую сумку на поднятой руке, Влад начал пробираться к выходу  -  наконец-то приехал. Состав подходил к одинокой платформе у самого речного берега. Здесь даже разъезда не было и не всякий поезд тут останавливался. Остановку сделали на дне ущелья. Отсюда предстояло подняться по вырубленной в скале крутой лестнице, а там уже будет дорога на холм. Влево - к Стафорту, вправо  -  к селу Лучинкино.

Наверху гулял ветер, гнал длинные снежные вихри вдоль укатаной шоссейки. На сосне качалась квадратная доска  -  знак автобусной остановки. Но то был реликт былых времён. Давно уже пузатые басы не ходили на Лучинкино. Как оставили делянки на новый вырост, так и ушла основная масса народу в иные края. Теперь в сельце жили семьи прислуги и охранников Стафорта. Сама дорога у своротки с шоссе перегораживалась шлагбаумом с рыжим знаком "кирпич". Чуть в стороне  -  пустой заброшенный капонир. Тоже отголосок тридцатых, когда, случалось, и танками решали коммерческие споры.



Влад перешёл шоссе и начал подниматься на гору по едва заметной тропинке. Там, в лесу, врос в склон холма низкий длинный дом. Прапрадед Андрей, построивший его, и в мыслях не имел, что его детище станет то ли крепостью, то ли особняком.

Андрей Леонидович, разбогатев на розодереве, поставил из него же большую такую избу на три семьи  -  свою, сыновью и внукову. Наверное, первый рубидский Стахов не был большим фантазёром. Он как бы соединил три пятистенка в ряд. В среднем сделал дверь, а на площадке перед ней поставил четыре колонны, поддерживающие двускатный навес крыльца.

Его внук Антон, нарвавшись на враждебность конкурентов, построил вокруг обширного двора частокол с площадками для стрелков поверху, а на углы  -  вышки с прожекторами. Георгий, сын Антона и отец Влада, срезал пологие склоны бульдозером и устроил бетонно-каменные подпорные стены высотой по шесть-семь метров с единственным пологим въездом. На въезде соорудили барбакан или, по-современному, тамбур-ворота. Меж мощных каменных башен въезжаешь за первый опускной бронещит и попадаешь в двор-колодец. Пока внешняя плита не подымется, внутреняя не опустится.

Затем Георгий Антонович спрятал частокол за бетонным валом толщиной в пять метров. Сверху появилась тончайшая проволока под током, а во дворе забегали огромные мохнатые псы с длинными мордами и розовыми язычищами меж клыков.  На стене устроили капониры с зенитками.

Дворянское гнездо, чёрт его дери.

Родной дом, как не крути.

Старый дом пропал во всём этом порождении беззакония. Его к тому времени несколько раз расширяли, пристраивали крылья и целые срубы, соединяли с флигелями, сделали маленький внутренний дворик, где находился питьевой пруд над скважиной. Вокруг пруда выросла буйная сирень и местное дерево  -  плакса, похожее на вербу, но с длинными листьями вместо гирлянд.

В памяти Влада остался ряд темноватых комнат с бесчисленными картинами и вышивками на бревенчатых стенах. Ковры в покоях и тёмные доски в коридорах, коричневые и белые двери, сотни запахов  -  от щей до духов, от книжной пыли до оружейного масла, которыми пропитались стены за сотню лет.

В искусственном откосе с каждым годом добавлялось трещин, в них вырастали маленькие кустики "любочки"  -  сиреневого цветка. По низу рос рыжий мох и густо торчали грибы, которые, впрочем, могли есть только местные страшноватые на вид рогамыши.


Последний барон Стахов-Чащенский воротился домой.  Он уже видел тень стены в лесу, бледные пятна прожекторов. Справа появилась дорога, что поднималась по холму серпантином. Влад перелез через сугроб на обочине и двинулся по рубчатой колее в снегу.

Закат отгорел и снег стал призрачно-серебряным  -  взошла Крома.