Неродные родные

Вчера было уже три года как он жил не в своём – бывшем своём доме. Каждый раз, когда ложился спать или утром просыпался, а иногда и днём, как назойливые приставучие мухи, которых гони не гони, а они лезут и раздражают, его донимали одни и те же вопросы: «Почему так получилось… Что я сделал не так… За что мне такое…». Ответа не было. Но нет, ответ был. Он не то, чтобы опасался спросить самого себя и самому себе ответить, что, как и почему, он боялся правды ответа. И это его мучило и ставило в безответный тупик. В такие минуты ненавидел и ругал сам себя на чём свет стоит. А в минуты, когда эти безответные мысли брали что называется за глотку, на миг накатывалось такое напряжение всего тела, переходящее в судорожное встряхивание, что терялось осознание самого себя – прострация. И чтоб хоть на время уйти от этих вопросов и ни о чём не думать, спасали молитвы, да и то, когда он, хоть и шёпотом, но проговаривал их вслух…
Мысли эти ненавистные сидели в нём так прочно и по-господски занимали всё его сознание, что всякие другие, на миг залетевшие, быстро вытеснялись. Но, при этом, он ловил себя на том, что он с ними нет-нет да и соглашается. Они хоть на немного, на чуть-чуть, может на самую малость, но выступают как оправдание и подталкивают к безразличию: «Ну получилось так… Во всём сам виноват… Живи, пока живётся… Раньше надо было думать... Они тебе не родные, а стали как родные... Приняли, не гонят… Да что там говорить, и намёка на это нет никакого… Ну, а если выгонят… А когда выгонят, тогда и будешь думать… Да, пропади оно всё пропадом... Как-то всё закончится… Не вечно ж я буду жить... Провалиться бы сквозь землю и на этом всё закончить, но нет…». От наползающего мучительного осознания неопределённости, ледяным, но чаще жарким судорожным ознобом содрогалось всё тело, и щемящая обида на всех, но больше всего на самого себя, до слёз сдавливала грудь. Плакала душа. И с каждым разом, чем дальше отодвигались ответы, тем настойчивей эти мучительные мысли стали донимать его всё больше и больше.
Немного притуплялось нашествие ночного разномыслия только в суете и заботах дня. Отодвигалось на потом: на вечер, на ночь, на утро… Радовался любой работе. Руки заняты – в голове свободней. А днём, хоть и не так яростно, в минуты отдыха между работой, другие мысли-вопросы залетали и требовали ответа. Настойчивые, но не такие назойливые и мучительные, как ночные, которые получив ответ, уходили: «Что же ты хочешь? – спрашивал сам себя. – Ты ведь сам пришёл к этому… Поддался на уговоры… Нужно было проявить характер, и не соглашаться…».
Усталость от работы была в радость. Засыпал быстро, но спал мало. В какой-то момент заметил, что стал молчуном. Он и раньше то не особенно был говорливым, «что зря языку по зубам биться», а тут и вовсе замолчал. Смутился и даже немного растерялся, когда поймал себя на том, что разговаривает сам с собой. В особенности, если работа спорится, вслух рассуждает, что делать и как делать. Сам себя спрашивал и сам себе отвечал. Разговаривал с виноградом, деревьями и кустами и беззлобно ругался с воробьями и скворцами, когда они обносили вишню да черешню. Эх, старость… И очень даже охотно общался с дочкой хозяина, младшенькой, которая его любила и засыпала вопросами всякими: «А это что, а зачем, а почему…». Внимательно слушала, когда он рассказывал разные истории из своей жизни. Иногда просто садилась рядом с ним и читала вслух свои школьные книжки. Называла дедушкой, что ему очень нравилось. Звала на обед и терпеливо ждала, когда он что-то доделывал, чтобы вместе сесть за стол.

В спокойную и размеренную жизнь двух пенсионеров горем ворвалась гибель старшего сына. Тяжело было смириться, но понимал, у него ратное дело, он воин. Видать судьба такая. А через год после смерти сына от тяжёлой продолжительной болезни и тоски по сыну, ушла из жизни жена. Видел, как она угасает и понимал всю безысходность, но с уходом её долго не мог смириться. Остался один. Растерялся, сник, осунулся. Всё вокруг стало неинтересным и утомительным. Был как в оцепенении. Ничего не хотелось. Всё что не делал, было как в тумане. Спроси его что делает и зачем, только молча глубоко вздыхал. Бесконечно тянулись серые и однообразные дни и ночи, которым потерялся счёт. Состояние – как будто по нему катком прошлись. Но время, как говорят, берёт своё.
«Живые должны думать о живом», – сказал сам себе, от чего немного приободрился. Как в таких случаях говорят «возвращался к жизни». Ведь есть ещё семья младшего сына: невестка и двое внуков. С женой младшего сына отношения у него не задались с самого первого дня знакомства. Уж больно она «хитро скрученная». В семье она – командир и начальник, и живут, как говорится, по принципу «что отец скажет, так по материному и будет». До свадьбы была, что называется, добра, кротка и молчалива. Свой настоящий характер и норов показала сразу же, на второй день после свадьбы. Безапелляционно и властно заявила, что жить они будут отдельно на съёмной квартире, потому что они так решили, и будут строить свой дом. Жорик только молча кивал головой. Он и до женитьбы то был, как про таких говорят «ни рыба, ни мясо», а тут и вовсе замолчал и только понуро в знак согласия кивал головой. И в кого он такой уродился? А может ему так и надо. Пусть живут, как знают, чужая семья – потёмки. 
Пока была жива жена, иногда забегали на минуту-две: «Что вы, как вы…» и, не всегда дождавшись ответа, уезжали. Могли посидеть подольше, когда просили занять денег до зарплаты. Всегда заняты, торопятся, куда-то спешат. Всё некогда. 
После смерти жены, стали заезжать чаще. С теми же дежурными фразами: «Мы на пять-десять минут. Как здоровье. Может что нужно. Может …» и убегали. А спустя год после смерти жены, с каждым новым приездом всё настойчивей и настойчивей стали предлагать продать дом и переехать к ним жить.
– Папаня, ты же говорил, что пройдёт год, дом продашь и к нам переедешь, – донимал в очередной раз Жорик. Он не помнил, говорил такое сыну или не говорил. Может что и сказал сгоряча. – Уже два года прошло как нет мамаши. Сам говорил, что больной, – как скороговоркой строчил, зыркая то на жену, то на отца. – Заболеешь, кто за тобой будет смотреть? Мы свой дом не бросим, а к тебе не наездишься, – молча выслушивал их тирады, не возражал и не соглашался. Несколько раз пытался сказать Жорику, что может лучше будет, если они продадут свой недострой и переедут к нему. Места всем хватит. Но невестка категорически встала в позу: «Дом у нас новый, а этот старый, у нас и школа для детей рядом, и на работу недалеко, и...». И в очередной их заезд он сдался, только и сказал: «А делайте что хотите». Его действительно тяготило одиночество. 
И понеслось. Командовала всем невестка. Покупателей было много, и если кому что-то не нравилось, то только из-за того, чтобы уступили в цене. Невестка стояла на своём. Она цены рынка знает, и спешить с продажей не будут. К концу лета нашёлся нужный покупатель, семья отставного военного. Всё им понравилось: и дом, и двор, и огород. В особенности виноградник. Везде был порядок и чистота, всё прибито, покрашено, подвязано и вычищено. Дом и огород утопали в зелени. Сговорились быстро, почти не торгуясь. Невестка аж светилась от удовольствия. Дом продали так, как она хотела.
Когда наступил момент подписания документов купли-продажи, Иван Петрович вдруг твёрдо и чётко заявил: «Третью часть денег он передаёт двум старшим внучкам, дочерям старшего сына». Живут они далеко и самостоятельно, и может он их больше никогда и не увидит, но они его внуки. Он так решил. Никто из присутствующих такого не ожидал, все молчали и только переглядывались друг с другом. Не ожидавшая такого поворота невестка встрепенулась, тут же скукожилась как перед броском и через несколько секунд, глядя в пол, тихо выдавила из себя: «Это ваши деньги, делайте что хотите». 
Осознание того, что дом продан и он уже не хозяин в доме пришло только тогда, когда невестка стала командовать что забрать из вещей к себе в новый дом, а что, как старый хлам, не трогать: «Новые хозяева сами выкинут, если им не нужно будет». «Нечего старьё тащить в новый дом, – и уже к Ивану Петровичу, – Возьмите личные вещи, которые вам очень уж дороги и необходимы, а остальное, что вам будет нужно, у нас есть всё новое, а если что – купим». Иван Петрович давно уже никуда не ездил и не собирался, от чего немного растерялся, что же ему нужно и что брать с собой. Все его имущество поместилось в небольшой дорожный чемодан и старый, видавший виды, армейский вещмешок. Несколько рубашек и майки, берет, китель с наградами, документы и альбомы с фотографиями, платок жены, который она хранила как первый его подарок, его армейские письма жене и письма от жены, две небольшие книги стихов Есенина и Высоцкого. По привычке забросил в вещмешок армейский котелок, фляжку, ложку, нож, что-то ещё, как будто в поход собирался, а не уходил из этого дома насовсем. И уже когда собрал свои вещи, присел, что называется, «на дорожку», от осознания происходившего потянуло холодком... Но...

То, что в доме сына он лишний, он почувствовал через несколько недель. Всё в его жизни поменялось, было новым и непривычным. Они – люди молодые и живут по-другому, в каждой семье свои правила и порядки. Понимал и терпел – может привыкнет, приживётся. Он не был голоден, его не обижали, не оскорбляли. Его просто не замечали. Ничего не спрашивали и ничего не предлагали. Как только он пытался что-то делать: «Не лезь…, мы сами…, не трогай…, еще сломаешь…». Он стал как ненужная вещь, ненужная, но и не выкинешь. А за глаза: «Когда он уже... Сколько его можно кормить. Сам говорил, что больной и скоро помрёт. И не помирает, а живёт и живёт…», – в порыве злобы высказывала Жорику невестка. 
Одно у него не изменилось, это воскресные и праздничные походы в храм. В то роковое воскресное утро, а оно рано или поздно должно было наступить, он как всегда торопливо собирался в храм на утреннюю литургию и присел за стол попить чаю. Всегда перед тем, как пойти в храм на воскресное богослужением, он с утра ничего не кушал, но позволял себе выпить чашку горячего чая без сахара, «чтоб попарить глотку».
– Деда, а ты скоро помрёшь, – спросила внучка. – А то мама сказала, что комната, где ты живёшь, будет моя, – и, как бы уточняя, – После как ты помрёшь. 
В нависшей тишине Иван Петрович молча посмотрел на сына, невестку, а потом на внучку, медленно поставил на стол кружку с недопитым чаем, сказал «спасибо» за чай, взял пиджак и вышел на улицу. Невестка истерично с визгом что-то выкрикивала растерявшейся, испуганной и ничего не понимающей плачущей внучке. Он не обиделся на внучку. Что она – дитё малое, бесхитростное и неразумное. Слова то не её, она их только повторила. Сидящий рядом Жорик молчал, не подымая головы, смотрел на стол. 

Пока шёл в храм такая обида сдавила, что хоть стой, хоть плачь: «Почему они так с ним поступают, ведь он сделал всё как они хотели, дом продал, отдал все деньги, что у него были. Да, он для них – лишний. Он им мешает. Но ведь они сами настояли, чтобы он переехал к ним…». От такой безответности, что только в голову не лезло: «Уехать – куда, уйти – куда, но жить у них он тоже не сможет…».
Три часа службы в церкви пролетели как одна секунда. Он был там и его там не было. За всю жизнь такое состояние растерянности случилось с ним в первый раз. Уже когда служба в храме закончилась, и прихожане начали выходить из храма, Иван Петрович всё так же неосознанно вместе со всеми стал выходить из храма, пока его не окликнул священник и что-то стал говорить ему, а он продолжал быть в забытьи, смотрел на него, но мимо него.
– Что случилось, Иван Петрович… – тихие и участливые слова вывели его из задумчивости и растерянности. Он как-то невнятно ответил, что задумался, что всё хорошо, и направился к выходу. На что священник протянул ему руку, перекрестил, тихо и участливо сказал, – Когда будет у вас время приходите, – помолчав немного, видно было, что он ищет причину, чтобы продолжить разговор, добавил: – Мы ведь скоро храм будем ремонтировать, нужен ваш совет.

Уже когда подошёл к калитке, опомнился куда пришёл. К бывшему своему дому. По старой памяти ноги сами его привели, а он…, он просто шёл и думал, мучительно думал и думал, не глядя по сторонам... От растерянности присел на лавочку. Что же это, как же это… Почти год как его дом уже не его, он сидит на своей, нет уже не своей лавочке и уже не у своего дома...
– Иван Петрович, вам плохо? – услышал голос нового владельца дома, который вывел его из оцепенения или секундной дремоты, как ему показалось. – Чем вам помочь, может таблетки какие нужны? – спросил уже участливо и заботливо.
– Да вы не беспокойтесь. Всё у меня хорошо. Это я с друзьями выпил пару стаканчиков вина и сам не понял, как здесь оказался, – тихо и смущённо, и немного виновато, как бы оправдываясь в неожиданности и даже нелепости своего прихода. – Я немного посижу и уйду. 
– Да сидите сколько хотите. Лавочка хорошая, крепкая, места всем хватит, – присаживаясь рядом, сказал новый хозяин, лишь бы что-то сказать.
– А хорошо, что вы пришли, – Помолчав немного, с ноткой радости продолжил новый хозяин. – Иван Петрович, если вам не составит труда, может покажете мне как подключить капельный полив, а то что-то я сам никак не разберусь. Я с таким поливом раньше не встречался. Вот я и не могу в этих трубках разобраться. А если честно, то особо и не занимался, всё некогда, а тут кинулся полить цветник, и никак не возьму в толк устройство полива. Жара наступает, посохнет всё. Мы с женой с утра и до вечера на работе. Огород и сад живут своей жизнью. Что посохло, а что бурьян задавил, некогда заняться. Уже перед соседями стыдно. Вот решили хоть немного порядок навести. А с поливом никак не могу понять, что и как устроено. У вас всё было чисто и уютно, так что не удивляйтесь нашему беспорядку, – оправдывался хозяин.
– Да нет ничего там такого сложного, – Иван Петрович легко, как на пружине поднялся и бодрым шагом впереди хозяина вошёл во двор. – И покажу, и расскажу. Шагнул через калитку во двор, и на миг приостановился, настолько повеяло родным и дорогим ему местом, аж дух перехватило. Но это был всего лишь миг. Его родной двор, дом, навес, беседка, сад и огород. Что-то ёкнуло, нет, уже не его. Всё как было у него, почти так и осталось. Разве что не так тщательно подметён двор, как это делал он, и виноградная беседка живёт сама по себе, совсем не ухожена. «За виноградом если не смотреть, он задичкует», – первое, что пришло в голову Ивана Петровича, и, уверенно пройдя через двор, вошёл в огород. А насосом и поливом как он пользовался в прошлом году, так с того времени никто к нему не подходил. В трубках и шлангах осталась в зиму вода, они полопались, а некоторые потрескались от жары. Бурьяна много. Но это всё поправимо. Поработать несколько часов и будет порядок.
– А что, Петрович, может по стаканчику вина? – держа бутылку в руках предложил хозяин. – Насос починили, огород полили, не грех такое дело и обмыть как в народе говорится, – и на утвердительный кивок Ивана Петровича наполнил стаканы. А после второго стаканчика вина, сам собой завязался спокойный и непринуждённый разговор «обо всём и ни о чём», как будто встретились два старых знакомых товарища, которые долго не виделись и им есть о чём поговорить. А потом они осмотрели дом, двор и огород, и хозяин почти с гордостью сказал, что всё в доме так добротно и хорошо сделано, что им ничего и переделывать не пришлось. Да и мебель, которая осталась в доме им даже очень пригодилась. Потом выпили ещё и ещё...
Среди ночи, когда он  проснулся и вспомнил, где находится и как он там очутился, стало так неловко и муторно, что от нахлынувшего чувства стыда аж вспотел. Вот это он вчера выпил, так выпил. Это было впервые в его жизни, когда он так крепко выпил, что потерялся во времени и месте. Даже хотел встать и уйти. Но остановило то, что хоть и в неприглядном был положении, а если уйдет, то будет еще позорней. И уже до утра, пока не проснулись хозяева, не спал. Сидел с закрытыми глазами и только часто вздыхал от набегающих воспоминаний. К сыну он не пойдёт, это решено, а что делать и как жить дальше? Он мучился в таком напряжении и растерянности, от чего покачивался, даже не замечая этого. И когда за окном темнота стала медленно отступать в проблесках света нового дня, от неожиданно налетевшей спасительной мысли о том, что делать и как ему дальше быть, даже привстал, глубоко и с чувством облегчения вздохнул, приободрился. Ему стало так легко, что сам себе улыбнулся.

– Иди и не молчи. Скажи всё как нужно. Не стой как пенёк, – прошипела невестка и даже слегка подтолкнула Жорика в бок. – Скажи всё, как мы договорились.
– Папаня, – почти что себе под нос, выдавил из себя Жорик, – Вы меня позорите, – и продолжил уже громче, но не смотрел отцу в глаза, а куда-то вниз, почти в грудь, или даже в пояс, – За что вы меня позорите перед людьми. Я вам что сделал плохого. Вам слова никто грубого не сказал. Вас что не кормили? – как в скороговорке, мычал выдавливая из себя Жорик. – Мы вас уже целый месяц ищем, что только не думали, а вы... 
Иван Петрович, чуть наклонив голову, в упор посмотрел на сына. Молчал. Жорик встретившись с отцом взглядом, резко опустил голову.
Участковый полицейский неспеша сложил в папку бумаги, никому ничего не сказав, подал руку Ивану Петровичу и хозяину дома и вышел со двора. Жорик несколько секунд потоптался на месте и пошёл к своей машине. Иван Петрович задумчиво посмотрел на хозяина, молча и ушёл в дом. «Будь что будет, но к сыну он не вернётся…».

Ночи тянулись долго. Пытался подольше поспать, но не спалось. Два, три часа и он высыпался. Всё чаще и чаще, особенно перед сменой погоды, а когда и без всякой на то причины, тупой ноющей болью в груди напоминали о себе ломанные рёбра и пулевые раны на бёдрах. С болью давно смирился, терпел. В такие минуты стала приходить одна мысль, сидела так крепко и уходить не хотела, что даже молитвы не помогали, и грызла до звона в ушах. Он её боялся больше других, а она с каждым днём становилась всё более давлеющей: «Господи, а придёт мой час, пусть уход будет самый мучительный, но осознанный, чтоб им проблемы не создавать... Закрыть бы глаза и больше уже не открывать... Может это наказание... А если наказание, неси свой крест, терпи, радуйся, что так, а не хуже. Это во благо. Если уж так сталось, то терпи, трудись... Не унывай, надейся, – тяжело и горько вздыхал, – На что надеяться, и зачем... Наверное, судьба такая...». И если даже боль отступала, уже больше уснуть не мог. И чем сильней желал заснуть, тем больше не спалось. Сидел на кровати, молился и ждал рассвета...
А ещё страдал от того, что соседи, бывшие его соседи, разговаривали с ним так, как будто он никуда и не уходил и дом по-прежнему его. И это, от такого их нейтралитета, его ещё больше мучило и терзало. Почему-то иногда ему думалось, что, если соседи примут чью-то сторону – хоть его, хоть сына – ему станет легче. А может и не легче, но так думалось...
Думалось о многом…