Сорока-ворона. 31. Соскучилась

Ольга - вся литературная. Ее литературность доходила до абсурда, до того, что представлялась мне героиней романа. Хотя, опять же замечу, о литературе мы почти не говорили.  Только раз. Она приехала из Киева, где в библиотеке писала реферат по Лунину. Присняков сказал ей, что лучшей темы нет, так как его творчество мало изучено. Это было наше чуть ли не последнее свидание, когда я еще на что-то надеялся.
 
Я первым начал разговор о Киеве, как, мол, там, и что с Луниным, она нашла то, что искала, если его творчество не изучено, то, как тогда писать тот же реферат, не будет же она искать материалы для работы в архивах, и где они, эти архивы.

-Как раз книжек по Лунину много, - она говорила потухшим голосом, как о чем-то пустом, ненужном.  – Это плохо. Хотя, может, для реферата он и подойдет, но дальше…

Я понимал, что реферат тут не зря, а «дальше» - это опять учиться, видно, ее уже поманили аспирантурой, и спросил ее:
-Ты поэтому не хочешь замуж?

-Нет, конечно, - все так же, устало, как бы улыбнулась она. Она часто вроде как улыбалась, а вроде и не улыбалась, в самом начале улыбки, словно одергивая себя. Если это была улыбка, то в такие моменты она была очень милой. Тогда я думал, что она улыбается только мне и уже только на этом основании считал, что небезразличен ей. Она завораживала меня. Я был ею очарован. Что тут сказать, я был влюблен.

А как же Нина? Нину я тоже любил.

-Загорел, - сказала Ольга, не скрывая своей радости от встречи.

-Понятно. Я был на море. Было бы странно, если б я не загорел.

В тот день на Ольге был белый сарафан. Я раньше не видел ее такой. Она никогда не надевала на свидание одно и то же. Но на ней всегда были одни сандалии. В них она проходила все лето и начало осени, всегда подбирая в цвет то сумочку, то безделушку на шею. Тогда она взяла светло-коричневую сумку.

Нередко, когда я бросал в ее сторону восхищенные взгляды, она начинала рассказывать, что откуда взялось, и что значит, попутно задавая мне вопрос: «А ты знаешь?».  На некоторые я отвечал, а что-то меня  ставило в тупик. «Ну, как же! Как можно этого не знать», - удивлялась она. Я чувствовал себя полным идиотом.

-Соскучилась, - призналась она.

Что произошло за эти десять дней, что мы не виделись, что было со мной известно: я познакомился с Ниной - а с ней, почему она так сказала?

Но мы разговаривали так, как будто ничего не произошло.

-Поздравляю тебя с днем рождения, - сказал я. - Правда, прошедшим. И все же.

-Спасибо, - и дальше она рассказала, что пригласила домой Наталью Владимировну. Она так и сказала: «Наталью Владимировну». Если та Наталья Владимировна, то она Ольга Евгеньевна. С одной стороны «соскучилась», а с другой по имени отчеству. Но тогда я не обращая внимания на такие мелочи (детали).

-И что?

-Поговорили.

-О тяжелой женской доле? – скривив губы, подсказал я.

«Хм, она меня мучила, и ей было тяжело».

Там еще должна была быть ее одноклассница. Та жила в одном из частных домов рядом с базаром. Она тоже не замужем. И тогда вопрос: о чем им говорить? Конечно, о тяжелой женской доле.
 
Так сказать, собрались три девицы. Одна аж пищит, так замуж хочет. Другая потеряла всякую надежду и рассказывает о мужчинах гадости, вроде анекдота о том, что все мужчины гавно, поэтому лучше, чтоб его было мало, то есть муж (будущий) должен быть низеньким, лысеньким и с животом. И только Ольга вся в сиянии и с мечтой наполовину. Почему наполовину? Об этом позже.

«Говорили обо мне, - догадался я, - поэтому и соскучилась».

Была сестра Ольги – Татьяна, она то ли разведена, то ли так и не вышла замуж, у нее семилетний сын, назовем его князь N, была мама с ее «зачем он тебе нужен?», это я зачем нужен Ольге, и ее отец, с отца хватило Татьяны, поэтому я для него неприятный эпизод, не более.

Вот если б не вмешался Ночевки, откуда он взялся со своей путевкой? а, если и взялся, то я стоял бы на своем, мол, не поеду и все тут, тем более, что мне не нравится ездить, и на любого путешественника я смотрю с недоумением: это ж надо ехать куда-то,  а всякая поездка сопряжена со всякого рода тяготами, и там, на месте все чужое, непонятное – то, что тогда было бы. Тогда Ольга и меня пригласила бы к себе домой.

Дома ей говорили, мол, зачем он тебе. На кафедре – меня уже почти поженили, а ее выдали замуж. Как тут быть? Да тут можно с ума сойти.

Она мне обо всем  этом рассказывала, и, наверное, ждала, что я скажу. Ей, видно, недостаточно было того, что я сходил по ней с ума. Ей нужны были еще слова, вроде этих: «Я помню чудное мгновенье», - впрочем, я что-то подобное, не так красиво, но говорил ей.