Яшка - сын Иванова

   Первая моя встреча с Яковом Порфирьевичем Ивановым состоялась на хуторе Верхний Кондрючий. Мы поздоровались и поцеловались. В Доме Учителя это было естественно. Увидев пожилого человека в парадном костюме, я почему-то сразу понял, кто передо мной. От Якова пахло табаком и водкой.

                Знакомство

   27 декабря 1990 года перед похоронами Валентины Леонтьевны Сухаревской было не до знакомств. Полторы сотни приехавших в Дом здоровья находились во власти совсем других мыслей. Оказавшись рядом с Яковом, я лишь протянул ему газеты с материалами об его отце, которые он принял с благодарностью. Однако Природа словно нарочно создавала начало нашему основательному знакомству. Когда среди толпы мы вновь оказались рядом, то, естественно, перебросились несколькими словами:

   «Для меня отец – сверхъестественный человек».

   «Вот вы все едете сюда, – говорил Яков. — В этот дом. Много про него говорите, а ничего - то про своего Учителя не знаете. У вас в понятиях все не то. Вы даже не хотите узнать в Иванове человека».

   Он разочарованно махнул рукой, обращаясь ко всем стоящим рядом. Этот искренний жест от сердца был красноречивее всякого слова.

   «Вы даже не задумываетесь, что в этом доме отец жил недолго. А ведь есть другой дом (в г. Красный Сулин Ростовской области), где он прожил 30 лет. Вы только подумайте: 30 лет ваш Учитель там жил, купался, ходил, ел, спал. Это вам не так просто. Вот бы где надо всем побывать. Ничего вы про отца не знаете».

   Яков не просто приглашал всех в Красный Сулин. Он просил найти корреспондента, который приедет к нему, окунется в атмосферу дома и расскажет всем правду. Он похоже не догадывался, что корреспондент стоит перед ним. А мне что-то мешало сразу проявить свою готовность. Я видел сына Учителя Иванова, но знал о нем много такого, что совсем не хотелось обнародовать. Он был не из героев, о которых принято писать очерки.

   Признаюсь честно, в тот момент я вспомнил о множестве своих дел, о своем постоянном цейтноте в кругу взятых на себя обязанностей, о семье, которую совсем не балую собой. Однако Яков просил приехать так искренне, как просит только нуждающийся человек. И у нас состоялся об этом договор.

   Только теперь я понимаю, что в Якове мне тогда хотелось найти благополучный идеал, хотелось рассказывать о нем с гордостью: «Это, – мол, – сын моего Учителя, человек достойнейший и героический. Превеликое счастье быть знакомым с ним». Я же совсем не жаждал с ним близкого знакомства. Яков разрушал привычные и удобные иллюзии, заставлял чего-то стесняться, избегать разговоров о нем. Только теперь я понял, какое знание и облегчение приоткрывала мне эта встреча. Ведь идеалы нас тоже связывают по рукам и ногам.

                «Любишь меня, люби и мою собаку»

   Раскаиваться в своих грехах легче, чем осознанно рассказывать о грехах другого. Где взять силы и такие слова, чтобы никого не осудить? Еще недавно я завороженно внимал словам человека, учившего всех: «Братья и сестры – отрезанные ломти», «Родство по духу – одно, родство по плоти и крови – другое». Я не раздумывал о смертоносной сущности всякого разделения, не ломал голову, прав ли Павлик Морозов, готовый по вере предать своего отца или братьев. Я откуда-то тоже имел убеждение, что надо быть с теми, к кому стремится душа. Ставя духовные узы важнее кровных, я лишь рассуждал, что в реальности они – одно, что иллюзорно различие между духом и материей, и что только ограниченные люди не понимают единства мира, противопоставляя в нем буквально все.

   После знакомства с Яковом поездка в Красный Сулин не выходила у меня из головы. Я достал водки, фотопленки, магнитных кассет и сахар для гостинца – все, казавшееся необходимым для сбора материалов и задушевных бесед. Главное, что я готовился внутренне, совершенно не зная, в каком ракурсе о сыне П.К. Иванова писать.

   Больше всего мне хотелось понять, как должен к самому себе относиться человек, отца которого многие почитают не только за Учителя в самом большом смысле, а за самого Бога Земли? Почему сын не следует учению отца? Почему тратит налево и направо щедро данные ему от Природы силы?

   Хотя Яков произвел на меня хорошее первое впечатление, я помнил, как неохотно рассказывали о нем близко знавшие его отца люди. Еще при Порфирии Корнеевиче Яков был для многих груб и задирист, ни с кем не хотел считаться, приставал и мешал так, что его не раз хотели поколотить. Даже обедал Яков, будто бы обычно, один, не любил, чтобы при этом присутствовали. Он никого для себя не признавал.

   Больше всего от Якова приходилось терпеть самому отцу, но он сносил все и «дрожал» над своим дитятей, баловал и прощал ему буквально все. Некоторые убеждены, что если бы в Якове родилось действительно нечто великое, то Учитель так бы к нему не относился. Он дал бы ему не только «теплое», но и «холодное». Жизнь Якова – это большой для людей вопрос. Что же это за сила – Бог Земли, с которой олицетворяют П.К. Иванова? Реальность так не похожа на легенды о людях и богах.
 
   Смутные мысли приходили ко мне. Я то и дело повторял про себя пословицу: «Любишь меня, тогда люби и мою собаку». Размышления о диалектичности Природы не могли удовлетворить и успокоить мой ум.

   «У Природы, – учил нас Учитель, – есть сторона одна и другая». Это ведь, рассуждал я, можно понимать по-разному. Например, если где-то «тепло», значит, где-то обязательно должно быть «холодно». «Мудрость» имеет обратной стороной «глупость», «кругозоркость» – «примитивность», «закономерность» – «случайность», «здоровье» – «болезнь». В любом абсолютном понятии всегда можно усмотреть относительные грани. Главное, уметь осознать, почему ты оказался на той или иной «стороне», и начинать практически осуществлять возникшее при этом решение.

   Признаюсь, такого рода рассуждения меня не устраивали. Я должен был рассказать людям о Якове «правду», но она мне тоже казалась во многом относительной. Я не имел на нее права, не отыскав отправных точек для подлинно нового потока мыслей. Неужели, спрашивал я себя, сын как бы является «обратной стороной» отца? Неужели великое порождает ничтожное, свет порождает тьму, добро неотделимо от зла? А может быть Яков не менее велик, чем его отец? Или рассуждения о великом и малом не имеют смысла?

   Как мне не хватало записи о Якове в тетрадях Учителя! Но это значило лишь, что главное здесь мне предстояло понять самому. Диалектическое разложение мира на противоположности уже казалось мне слишком условным («диалектным»). Я предчувствовал многое, помимо такого частного взгляда начинал понимать, что в реальности «чистых» противоположностей не существует. Между всякими «полюсами» обязательно есть индивидуальная «асимметрия», которая в итоге определяет суть их бытия.

   Так далеко уходили мои мысли о Якове. Они вполне были достойны «старого сознания», где правят к смерти люди-теоретики, где перед каждым практическим шагом к реальности заранее создаются теоретические «костыли» и орудия, которые каждый раз превращаются в оковы.

   Практически, я ехал просто услышать воспоминания сына об отце, но мне с трудом давалась эта буквальная простота, потому что она затрагивала глобальные теоретические вопросы.

                Дом

   Красный Сулин – город достаточно большой, чтобы в нем поплутать в поисках нужной улицы, особенно в темноте. Я спрашивал Первую Кузнечную 12, и люди мне объясняли, как лучше ехать, пересаживаясь с одного автобуса на другой. Невольно вспоминались утверждения Якова, будто его тут все знают. Люди затруднялись показать точно улицу, но стоило мне произнести фамилию Иванов, как все сложности исчезали в один миг.

   Моему приезду в доме Ивановых очень обрадовались. Якову и его жене Вере в большом доме явно не хватает людей. Мне набрали воды из подземной скважины («кринички»), я тут же во дворе облился. Позже мне стало известно, что в доме есть водопровод, водяное отопление и даже ванна с горячей водой, газовая колонка, утепленный чешским линолеумом пол. Вера готовила пищу на газовой плите, домашняя печь осталась на случай непредвиденных стихий. Все эти блага были созданы добротно на века еще при Порфирии Корнеевиче, когда в Сулине о таких удобствах многие могли только мечтать. При отце была построена и летняя кухня, и большой гараж, который смело можно назвать вторым каменным домом. По словам Якова в доме было и есть все, кроме телефона, который не поставили потому, что была бы сильно перегружена международная линия связи.

   Именно в этот красносулинский дом приезжало к Учителю много людей отовсюду, среди них и москвичи, и жители хутора Верхний Кондрючий, и многих других мест. Отец принимал всех здесь. А скорые поезда, по словам Якова, останавливались часто недалеко от дома, не доезжая до железнодорожной станции. Такое уважение машинисты оказывали отцу, хотя он от людей совсем ничего не требовал.

– Сначала в Красном Сулине мы жили в другом доме, - рассказывал Яков, - неподалёку, на улице Ленина. Тот дом купил ещё до войны дед Корней, живший в Ивановке со своими детьми. Потом из Ивановки стали переезжать к нам братья и сестры отца. Этот же дом, на Первой Кузнечной, купил отец сразу после войны, оформил его на маму. Живём мы здесь с конца 40 - х годов. Недалеко отсюда, на речке Кундрючке (ещё её называют Гнилуша, это та же речка, на которой стоит хутор Верхний Кондрючий), рубили для отца прорубь. Тут есть большая плотина, где раньше рубили лёд для холодильников. Отец часто купался в проруби. До войны он особо никуда не ездил. Был в этих местах. С соседями отношения умел строить исключительно хорошие. Помогал всем в трудную минуту, всегда, если было чем помочь.

— Дядя Паша, троячок дай? — спрашивали земляки.

— На, — тут же доставал из кармана и отдавал. Никогда никому не отказывал, если у него были деньги. Детям — конфеты, шоколадки, московская карамель. А сколько соседей говорят, что дома свои построили благодаря его помощи! В голодное время подкармливал всех, то кукурузной мукой поможет, то ещё чем - нибудь.

— Отец все время брал меня с собой, – говорил Яков. – Так, чтобы в степи оказаться, я с ним, конечно, не был, а вот в поезде, в дорогу, по городам или на машине брал часто. Ещё когда был маленький, наступят каникулы, отец подойдёт и говорит: «Поедем, сынок, со мной». Я был все время с ним.

   Помню, как приветствовали его разные руководители. Однажды встречался с Ворошиловым и Когановичем – все его знали. Он никогда не говорил человеку: «Давай я тебя вылечу», а говорил: «Закалкой - тренировкой ты можешь сам себя вылечить». Говорил: «Вот смотри, как делаю я, я же не болею ничем». Такой у него был смысл.

   В 1933 году, когда отец начал свой эксперимент, мы жили в Армавире. Я ведь тогда был маленький, пухленький (родился 25 ноября 1925 года), только пошёл в школу. Помню, в то время стоял страшный голод, разбой. Дом на запоре. Отец нам на всякий случай оставлял пистолет. Утром встаём, а почти под каждым домом лежат умершие. Ели щавель, крапиву, всякую траву. И боялись, чтобы я тоже не попал на холодец.

   Нас поддерживал отец. Он тогда работал снабженцем Северо - Кавказского военного округа. Мы получали паек отцовский. Ещё он привозил то муки кукурузной, то крупы, то чего - нибудь другое. Сам он находился постоянно в разъездах. Мы жили больше втроём. Старший брат Андрей (1918 года рождения) ходил в школу сам, а меня возила машина «Эмка», или мама провожала, одного не отпускали никуда.

   Запомнилось, как однажды отец меня хотел забрать, он намеревался начать жить с другой женщиной. Подъехала «Эмка», отец заходит и говорит матери: «Я Якова заберу с собой». А Андрей как начал его ругать: «Никуда ты его не заберёшь, сейчас же уезжай отсюда». Выгнал отца, меня не отдал. Потом приезжает отец уже почти раздетый. Привёз толстые книги («Физиология» Гедона, «Человек» профессора Ранке в двух томах) и говорит: «Всё. Я уже, Уляша, не работаю. Поедем в Красный Сулин». И мы переехали сюда.

                Семья

   Об отношениях отца с матерью Яков рассказал следующее:
«Я никогда за все годы не слышал и не видел, – подчеркнул он, – чтобы у них был скандал. Отец никогда на мать не повышал голоса. Мать ругала его... А он нет: «Уляшечка, Уляша, бабка», - он плохого слова на неё никогда не говорил. То, что было до меня, я не знаю, не могу сказать. Мать говорила, вроде как всё было у них понемногу, но она больше командовала.

   Она рассказывала один случай, как отец привёл однажды продавать верблюдов. И захотелось ему играть в карты с компанией, а она не давала. Тогда он запер её вместе с верблюдами, где она плакала. В то время детей у них ещё не было. Но мать говорила, никогда её отец не бил. Он её даже пальцем не тронул. В воду и огонь бежал за ней. Ведь отец всегда был лихой. Когда поджёг английский самолёт, то в хате стали дежурить жандармы, чтобы отца - партизана арестовать. Так отец не раз обманывал охранявших дом жандармов: залезал в дом через окно, чтобы только мать поцеловать. Вот он был какой.

   Как - то мать ещё в начале его эксперимента остригла ночью ему полбороды. Она хотела заставить его постричься. Отец хотя и возмущался: «Что ты, бабка, наделала?» - но стричься все равно не стал, так и ходил, пока само не выровнялось. И мать больше его не трогала. Начиная с Армавира отец уже ни на кого не надеялся, только на себя. И с этого же времени его начали делать сумасшедшим. Ему говорили: «Брось! Зачем мучаешься из - за ерунды?».
А он: «Нет. Мне Природа сказала, чтоб я вот этим делом занимался».

   Не скажу, что он сразу пошёл в Природу раздетым. В мыслях - то, может быть, и сразу, но людям он так показывался постепенно. Сначала надевал при людях тапочки, рубашку, особенно, если отправлялся в дорогу. Как он этот переход осуществлял, точно не могу сказать. У нас же как было: просыпаемся ночью, а его нет. Метель, пурга. Утром соседи едут на лошадях из Гукова, говорят: «Побежал ваш. Просил сообщить, чтоб не беспокоились».

   Раньше ведь, когда он был еще в брюках и с бородой, его часто забирала милиция. «Чего ты так ходишь?» – спрашивали и забирали, заставляли отца одеться. Это позже, когда о нем узнали уже все, тогда он повсюду мог быть в трусах. А сначала и в Москве – на Казанском вокзале, и по всему городу, проходил в рубашке и в брюках. Дойдет до квартиры Марии Матвеевны или  кого-то еще, уже там только разденется. В Москве милиция к нему хорошо относилась, но долгое время его просили одеться. А рано утром отец выбегал в трусах. Как выскочит, а там поливальщики, им интересно облить такого человека.

   Мой старший брат Андрей отца сильно стеснялся. Он вращался в обществе комсомольском и коммунистическом. Над ним там смеялись, говорили: «Ты своему отцу штаны не можешь купить». Андрей был видный, но скрытный, фактически, жил отдельно от нас. Он был руководитель и организатор. В то время, по сути, отказался от отца. Еще до войны сменил свое отчество, стал Андрей Павлович.

   В Красном Сулине Андрей работал токарем. Затем его комсомол послал в Ростов учиться, оттуда направили работать в Херсон. Помню, мы ездили к нему в Херсон в гости, где он был комсомольским секретарем при горкоме партии. Так отец даже одевался, чтобы попасть к нему. Там же Андрей женился. Он, как бы поточнее сказать, умел приспособиться. Имел жену и тут же мог завести дела с генеральской дочкой. Служил он сначала в Морфлоте, в Кронштадте. Потом был личным адъютантом командующего 5-ой Ударной армии генерала-полковника Цветаева, имел звание лейтенанта. Погиб под Ростовом, подорвался на мине.

   Жена его Татьяна Ивановна долгое время жила в Красном Сулине, в доме по улице Ленина, потом переехала с матерью и сестрой в город Шахты, где живет до сих пор. Всю жизнь она была и осталась преданной Андрею, замуж ни за кого не пошла – в мыслях и словах только он. Их сын Геннадий сейчас живет во Львове, на военной пенсии в чине полковника запаса.

   Так что в этом доме мы жили, в основном, втроем: отец, мать и я. Потом вчетвером, когда в ноябре сорок девятого года я женился на Валентине Васильевне Резниченко. Получилось, что я, как бы, отбил Валю у своего товарища. Он меня с ней познакомил, пошли на танцы. Потом я говорю: «Зайдем к нам на чай. Поиграем в карты». Она и товарищ: «Пойдем». Пришли домой, попили чаю, а моя мать Валю спрашивает: «Тебе нравится Яша? А ты пойдешь за него?». «Пойду». Так мы и поженились с Валей, моей первой женой. Жили с ней долго. А С Верой мы поженились пять лет назад, после Валиной смерти. Детей, скажу прямо, к сожалению, у меня нет.
   
                Путь отца

   Беседуя с Яковом, я не мог удержаться от вопроса, как он относится к тому, что его отца многие называют Богом. Яков оказался в затруднении:

– Я слышал, как отец про себя говорит: «Я – неумирающий человек». Я знаю, что такого отца и человека в мире больше нет. Есть хорошие и плохие, но такого больше нет. Я от него знал только хорошее. Для меня отец – это все, больше, чем Бог, это сверхъестественный человек. Никто плохого слова не скажет за отца: «Это ж, – говорят, – Иванов!» И всем все понятно.

   Вообще-то мы воспитаны сталинизмом. Шли за Родину, за Сталина. Как наше поколение может это забыть? Это раньше люди шли за Бога. А у меня и мыслей о Боге не было. И сейчас нет. Знаю точно, что отец никогда в политическую и религиозную сеть не влазил. Он думал только о человеке. Поэтому его всегда уважали и руководители, и простой народ.

   Вот знаю один такой случай в Баку. Холодно было очень. А отец встал раздетый на базаре, скрестив руки – как Иисус Христос. Перед ним сразу целую кучу денег наложили. Людей невозможно много, богатых и нищих, толпа дивится на него. Отец спрашивает, указывая на деньги:

– Это мое? Вы мне их дали? Значит, я могу этими деньгами распорядиться?

  Берет их и начинает всем нищим раздавать. А одна бабка подбегает к нему и давай ругаться:

– Я, – говорит, – эти деньги тебе дала, а не нищим. Что ты делаешь?
  Дескать, нищие для нее никто.

  Я сам не присутствовал, но слышал, как отец рассказывал это матери.
Однажды читает отец, как один киевский профессор пишет о вреде курения. Говорит: «Я с ним согласен. Поеду до него». Поехал, а через два дня вернулся очень взволнованный и расстроенный. Рассказывает: «Приезжаю, прихожу к профессору, а он курит. Как же можно ему верить, если он сам курит, а людей учит, что это делать нельзя?»

   Отец все всегда доказывал своим примером. Помню, стояла холодина за сорок градусов мороза. В газете писали, что лопались рельсы от такой температуры, а он раздет, да еще едет на площадке товарного поезда от станции Зверево. Железнодорожники дивятся: «Порфирий Корнеевич, как так можно?», а он подойдет к трубе для заправки водой паровозов и скажет: «Ну-ка, сынок, полей на меня». Тот, конечно, с радостью на него столб воды «бух». Волосы и бороду отца схватывает льдом моментально, а тело горит, и под ногами тает. Потом садится на заднее сиденье мотоцикла:

– Яша, поехали!

Я ему с заботой:

– Пап, ты хоть обсохни немного в бытовке.

Отец в ответ:

– Поехали, поехали!

Никогда ничем не обтирался.

  Болеть он, конечно, тоже никогда не болел. Только один раз, когда на бегу упал в открытый люк и очень сильно повредил ногу. Температура тогда большая у него поднялась, но отец не позволил с ногой делать никакой операции. Нога у него быстро зажила, хотя так и осталась толстой.

   Скажу больше, когда отец пошел по своей Идее, у нас в семье никто уже не болел. Не только я, мама тоже болеть перестала. Даже умерла моя мама легко и моментально.

   Отец был хозяин: всегда все делал сам. Дома он ухаживал за коровой, косил сено, копал и садил огород, тяпал посаженное. Даже когда мать продавала молоко от коровы, он носил ей его на базар. В огороде папа сажал бахчу, выходил к ней по утрам, что-то подтяпывал. У него арбузы и дыни всегда были огромные, один к одному. Когда он уехал, я тоже начал сажать, так у меня получается не бахча, а мячики. Что такое? Не пойму, вроде все так же делаю.

   Ел папа, как обычный нормальный человек. Но в субботу до воскресенья – никогда. Он мог и по неделе не кушать. Мать ему:
– Отец, что ты голову морочишь?
   А он:
– Я сказал.
Тогда он старался большей частью находиться вне дома. В гости ходил: то там побудет немного, то там, чтобы не было людям заметно. А ночью мог сказать:

– Уляшечка, давай я буду кушать.

И свое голодание прекращал.

   Кушал он все, что было в доме, но особенно любил окрошку с соленой рыбой. Гречка с молоком – тоже первая еда. Борщ, картошка, молоко – в общем, все, что мать готовила. Мясное он сильно не ел, но любил мясо жирное, возьмет маленький кусочек наполовину с жиром и съест. Зимой сало соленое тоже ел немного.

   Как-то на курорте в Кисловодске врачи признали у меня диабет, назначили мне диету. Так отец говорит мне:

– Выбрось это из головы. Ешь все, что захочется.

   Так я и делаю. И по сей день никакого диабета у меня нет.

   Из развлечений отца первой была игра в карты. И еще писал свои тетради. Обычно сделает свои дела и обращается к матери:

– Бабка, тебе что-нибудь надо делать? Нет? Ну, тогда я побегу до греков.

  Кругом нас живет много греческих семей, целый греческий поселок со своими традициями. С греками обычно и играл отец. Не забуду случай, как он также спросил и пошел, а мать смеется:

– Сейчас, – говорит, – он вернется. Вот увидишь, до греков не дойдет.

   Точно, через несколько минут отец возвращается:

– Бабка, ты взяла? Ну, отдай.

    Оказалось, он спрятал деньги в туалете, а мать эти его деньги нашла.
Обычно у греков играли в «Шестьдесят шесть», играли на деньги, на мелочь, могли играть до самого утра. Но скажу, что отец привык всегда проигрывать. Ему было важно общение, хорошее расположение людей, и потому он не выигрывал почти никогда.

  Однажды я пришел к ним, сразу выиграл и собирался уйти. Так он сказал мне:
– Больше не приходи. Разве так можно?

   Для отца это была особая тяга. Но когда приезжали люди, он, конечно, не ходил никуда.
 
   Помню, в середине 50-х годов отец приезжает и привозит кожаный плащ на теплой подкладке. Я спрашиваю его:

– Папа, откуда ты вещь такую богатую взял?

– Сынок, ничего не мог сделать. Ехали со мной в вагоне летчики. Увидели меня раздетого и говорят: «Дарим тебе вот эту шубу». Я как только не отказывался. Спрашивают: «Есть у тебя сын?» Отвечаю: «Есть». «Вот обязательно отдай ему. Раз ты не будешь носить, то сыну отдай».

   Он привозил мне все дареное. Себе отец никогда не брал ни грамма лишнего. Мог взять только ткани себе на трусы и матери на платье. Больше ничего в жизни себе не брал. Но люди были готовы ему все сделать.

   Ездили мы однажды с ним на рыбзавод на Азовское море. Как отец приехал, то люди там были настолько воодушевлены, что подарили нам бесплатно бочонок икры красной и черной. Директор выписал за счет предприятия.

   Денег же отец никогда ни у кого не брал. Наоборот, помогал всем, отдавал последнее. Когда нужно, он шел до организации и просил выписать, если имеется возможность. Если нет, значит, нет. «Извините», – и пошел дальше. Но, обычно, ему всегда шли навстречу, отец ведь не обогащался. В его системе ни драки, ни зависти, ничего плохого нет.

   Но скажу прямо: отца уважали до войны, и сразу после нее больше, чем начиная с 60-х годов. Тогда руководители были другого порядка, еще не подпорченные взятками. Отец прямо в трусах заходил до секретаря горкома партии и его принимали. Тогда вообще были люди другие, чем теперь. В отце они все видели человека необычайного.

   Никто за отца плохого слова не мог сказать. Только те руководители говорили плохо, которые его преследовали. Плохие люди были всегда. Преследовали потому, что отец их «бил по козырям». Они не любили справедливость и правду, но хотели, чтоб народ шел за ними.

   Ведь еще деда моего Корнея они раскулачили по доносу за то, что у него было две коровы, две лошади и четыре кабана. А то, что в семье у него в то время было 18 душ, даже не посмотрели. Отец тогда ездил в Новочеркасск, куда деда отправили по этапу, и спрашивал: «Кого вы арестовали? Какой же это кулак, если на одного человека положена одна корова?»

   А после войны сестру отца Лидию Корнеевну, знаменитую партизанку «Аннушку» тоже они осудили. Два года человек провел в тюрьме. Потом о ней книжка вышла, вроде как оправдали, но годы-то не вернешь.

   О плохих людях и их службах вспоминать не хочется. Еще при Хрущеве приезжал в нашу страну высокий представитель из Америки. Отец решил с ним поговорить, взял билет в Москву. Так его на вокзале задерживают и в милицию. В доме обыск устроили, забрали пишущую машинку и тетради. Держали отца трое или четверо суток, пока американец не улетел из Советского Союза.

   То же самое было, когда отец собирался поговорить с проезжавшим по Украине Хрущевым. Тогда, видно, и появилась легенда про отцову пишущую машинку. Несу я ее обратно домой, а меня спрашивают по дороге: «Это та машинка, на которой деньги печатают?»

   Чего только не придумывали про отца. Карикатуры и выступления местных газет вспоминать не стану. Они все равно ничего не могли сделать. Ведь у отца никакой политики не было. Вреда он никому никакого не делал. Эти люди считали его за шамана и отправляли в больницу, как нервно-психического человека. Но даже в больницах его принимала обычно исключительно.

   В Ростове отец лекции студентам читал. Я не раз его возил туда, нас встречал профессор. Разве сумасшедшему позволят читать лекции? Подумайте сами, разве это просто так?

   Сам отец мне про это все говорил:

– Яша, не трогай ты никого. Время придет, и они сами поймут, что они делали. Бедные они люди!

   Он всегда называл бедными людьми тех, кто заблуждался. Независимо от звания. Один раз приезжает и рассказывает:

– Знаешь, с кем я ехал в одном вагоне? С Шолоховым. С ним еще один писатель. Коньяк пили, меня в свое общество приглашали, а я с ними пить не стал. Эх, бедные они люди!

   Сам он душой был богаче всех.


                Сыновья доля

– Я не знаю, как это сказать, – утверждал Яков, – Но я чувствую, что отец во мне, а я в нем. Я не мог без него жить и до сих пор не могу без него жить. Если я от него откажусь, я буду никто. Скажите, кто такой буду я без отца? Со мной никто не станет считаться. А сейчас я иду, и все говорят: «Вон Яшка пошел Иванов». Почет и уважение. Везде говорят: «Это же сын Иванова». Меня знают больше, чем какого-нибудь профессора или академика. Профессоров ведь сейчас много, они не сенсация. Для меня отец – это все. Я жил и живу ради отца, и никто не может отнять или изменить этого.

   Я и сейчас могу с отцом пойти раздетым в любую пургу. У меня ведь тело, кожа, сложение – все его. Голос тоже такой. Даже мизинец на левой руке сам изогнулся, как у отца. Очень большая сила воли. Вы вот у отца учитесь, закаляетесь. А у меня и без этого ноги всегда теплые в любой мороз. Я живу только ради отца, у меня больше никого и ничего нету.

   Я не представляю, как отец мог в своей жизни все перенести? А ведь я с ним вместе окрошку ел! На этом самом месте! Меня он никогда не обидел. Вот бы он сейчас поднялся! Скажет: «Яшечка, чего тебе?» Никогда он не оставлял меня своей заботой. Даже когда я был в санатории в Пицунде, а он был в Москве, и тогда он умел помочь.

   А когда я был еще маленький, играл рядом с ним на диване, случайно сбил со стены папин портрет, то отец невольным жестом толкнул меня. Но тут же достает из кармана 25 рублей и протягивает мне, мальчишке, с извинениями. Мать увидела такие деньги, у меня их отобрала, а отец: «Уляшечка, отдай. Он ведь заслужил. Я его ударил».

   После войны отец сразу позвал меня в этот дом. Написал, что купит мотоцикл. Не забуду, как я сюда возвращался. Иду в костюме, с чемоданчиком, все меня приветствуют. Подхожу к дому на улице Ленина, а мне говорят: «Вы здесь больше не живете. Идите туда». Только выхожу из-за угла, а папа идет в другую сторону с ведрами по воду. Увидел меня, бросил ведра и бежать обратно ко мне. Никогда не забуду этого, радостного до слез, момента.

   Потом он поехал мне за мотоциклом, кажется, в Москву. Скоро его купил. Он в то время начал ездить по городам. А «Волгу» знаете, как достал? Они тогда только-только начали выпускаться. Выделили всего две машины на управление шахт всей области. Я в тот момент работал на шахте в Красном Луче. Характеристику мне сделали превосходную. Но первый на очереди на нашей шахте стоял главный инженер, поднял он вопрос, что ему положена машина. Тогда ему сам начальник управления говорит: «Подождешь своего, а эта машина будет Иванову».

   Поехали мы с отцом за «Волгой» в Горький зимой. Так там чуть ли не весь завод работать прекратил, все шли на отца посмотреть и его послушать. Секретарь обкома партии с женой и дочкой за город – фотографироваться. Представляете, человек в трусах, а там – суровая зима. Отец тогда много с народом говорил, даже спать не ложился, все беседовал. Когда стали решать, какую машину нам выдать, то показывают: «Бери вот эту, в ящике. Она в Индию предназначалась, а теперь ваша».

   На этой машине я отца куда только ни возил. На Кавказ, в Днепропетровск, в другие разные области страны. Сам отец за рулем никогда не ездил. На мотоцикле он пробовал несколько раз проехаться, даже мать однажды взялся прокатить. Ехали тихонько, но отец никак не мог остановиться, газ сбросил, а мотоцикл едет и едет. Матери пришлось прыгать. Отец же, наехав на стену, махнул на технику рукой и больше никогда за руль не садился.

   Отцу везде была дорога открыта. Открыта с ним она и сейчас. Ведь такого отца больше в мире нет. Я был плохой сын: его слушал, а систему его не выполнял. Но у меня все равно никогда ничего не болело, только попадал в аварии, разбивался.

   Раз появился на груди чирей. Отец потрогал его пальцем, и тот на другой день исчез. Как-то мы приехали с ним в Верхний Кондрючий, у меня потом голова разболелась до невозможности. Я к нему:

– Папа, у меня что-то голова.

Он резко:

– Пить надо меньше.

– Да я, папа, вроде немного, – отвечаю.

Папа позвал меня:

– Иди сюда, – взял руками голову, подержал, и боль исчезла.

  Я хоть и не подчинялся системе, но все-таки тело свое ему отдавал. Знал, что он всегда поможет. И сейчас, когда мне плохо, когда тяжело, всегда за конец хватаешься, я выйду: «Папа, помоги мне». Он мне все дает.

   И все знали, что я сын Иванова. Все меня знали и знают. Но я лишнего не делал, не игнорировал отца. То есть сильно не игнорировал. Я при обществе никогда не закурю и не выпью, не стану компрометировать. Он, конечно, касался меня:

– Яков, не делай то.

   Или:

– Туда не езжай.

  Все равно выходило по его, хоть я не всегда слушал.

  О том, если кто не выполнял, отец говорил одно: «Как я могу убеждать человека, который не хочет? Это ведь не принудиловка, а свое! Захотел – пожалуйста! Я тебе помогу. Но придет время для каждого человека. Он поймет, куда ему клониться: к левому или правому».

  Отец никогда от меня не отказывался. Он меня только просил: «Брось все это. Особенно курить. Это еще хуже, чем немного выпить». Конечно, неудобно, что я этим занимаюсь. Но я не влезал в его систему. Он для меня не кто-нибудь, а отец. Мой долг был встретить, привести людей и проводить. Это я делал всегда, часто ночью, независимо от работы.
 
   Инстинкты сохранения у меня очень хорошо развиты. Представьте, в 4 утра встаем с отцом: «Яков, поехали в Москву». Садимся в машину и тысячу километров через Харьков. А в десять часов вечера я уже водку пью в Москве. Вот так ездил.

   А сколько раз совсем пьяный ехал? Отец отправляет меня с Кондючего домой:

– Ничего, сынок, езжай. Леонтьевна, дай ему сто грамм. Все будет нормально, – и никогда со мной после этого ничего не случалось. Всегда доезжал.

  Милиция к отцу относилась исключительно. Меня милиционеры даже сами водкой поили, чтобы только не спешил ехать. Им бы с отцом подольше поговорить. С папой говорят, а мне: «Ты пойди, погрейся в нашей будке». Часто, в дороге, бывало так: останавливаемся на заправку, я проголодаюсь. Холодно, а отец не хочет никуда заходить. Скажет мне: «Ну, ладно. Ты иди кушай».

  Сам же по трассе обледенелой бегом. Машины обычно его не обгоняли, а колонной за ним шли. Пурга, метель. Водителям интересно сопровождать такого человека. Я колонну обгоняю, останавливаюсь. Отец садится в машину, и мы едем дальше.

  Стоит мне только сказать:

– А вы знаете кто я такой? Я – Яшка, сын Иванова, который зимой и летом ходит в трусах.

Мне сразу отвечают:

– Видели, слышали. И всегда идут навстречу.

  Однажды я был хорошо выпивший. Меня задерживают в Шахтах, направляют на исследование в больницу. Врач проверяет и говорит:

– Он трезвый.

Я ему в ответ:

– Я же пьяный!

Врач:

– Нет. Вы трезвый. Вы Иванов? Да? Так вы трезвый совсем!

  Такого еще никто не видел, сам человек говорит, что он пьян, а врач утверждает обратное! Права отдают отцу. Тот пришел, я уже сидел в машине. Вот как люди относились к отцу. Врач ведь рисковал ради отца, а вдруг бы я сделал аварию?

  Когда я был в заключении на Урале после того, как в 1961 году задавил человека, отец с Марией Матвеевной приехал ко мне на станцию Лесная, привез шоколадного медведя – огромного, как плюшевого. Морозы стояли, не дай боже. Меня к нему на дрезине привезли, дали отдельную комнату. Стоят генералы и мне, заключённому, уважительно пожимают руку. И с ними все начальство. Такой у меня был отец! В тюрьме я жил лучше, чем на свободе, был бесконвойный.

  Когда папа ушел из тела, мне многие говорили:

– Да ты теперь останешься без штанов, как твой отец. Это тебя папа кормил.

Я спрашиваю их:

– А почему? Я ведь пенсию получаю. Это, во-первых. А во-вторых, у меня пока есть люди, которые мне всегда кусок хлеба дадут.

  Разве я отказываюсь, что меня папа кормил? И его люди – не миллионеры, а последним куском делятся.
 
  Я всегда с отцом. Отец где-то далеко, а я все равно с ним. С ним в горе и в радости, в счастье своем и в несчастье. Ведь он – совсем другого типа отец. Я пил водку и коньяк и тоже всегда был с ним. И в Сочах, и в Кисловодске – везде. Я – сын Иванова. Только ради отца я жил, и живу сейчас, и буду жить, что бы со мной ни делали, как бы в отношении меня ни поступали.
 
   Вот вы, все люди, сейчас уйдете, оставите меня одного, никому из вас не нужного. А я останусь с ним. И если я выйду на улицу и скажу: «Папа! Помоги!» - то вы все ко мне придете.

                Обратная сторона

   Признаюсь, читатель, что привезенная мной водка проявила неизбежное свое воздействие, открыла мне многие тонкости отношений Якова с женой. Прошу отнестись к данному очерку и как к моему покаянию. Вначале меня удивило, что хозяин дома стал выходить курить на зимний двор и делал это на протяжении всего моего пребывания у него в гостях. Поступал он так явно сознательно, словно забыв об имеющихся в доме пепельницах, независимо от своего настроения, проявляя заботу о некурящем госте.

   Ко мне он проявлял неизменное внимание, но вот отношение к жене Вере на второй день у него резко переменилось. Я стал невольным свидетелем семейной ссоры. Хозяева пошли к Вериной матери отметить «старый» Новый год и вернулись, словно подмененные. То ли сыграла роль выпитая в гостях «критическая стопка», то ли Яков что-то для себя обнаружил, но вернулся он на Веру озлобленный, как это делают пьяные, не хотел с ней говорить. Доставалось от его слов также другим людям, кто был связан делами с ним или его отцом.

   Суть претензий сводилась к тому, что Вера вышла замуж за него будто бы из-за корысти, что он не позволяет ей растратить на родню добро отца. Напрасно Вера пыталась доказать, что с замужеством она обрела только проблемы да страдания, что она готова развестись, что в мире нет больше женщины, способной выдержать Якова, кроме нее. Мне было Веру очень жаль. Она только и могла тогда прошептать мужу в спину: «Ну, погоди, Кандыбобер! Только протрезвей! Я тебе покажу!». Слова Якова больно ранили ее в глубине души. Но она знала все его хорошие и плохие качества. Через совестливость от него можно добиться всего.

   Ко мне хозяева продолжали относиться дружески. Каждый оправдывался за другого и уповал на свою судьбу. А я не знал как скандал прекратить. Такую неловкость, смешанную с чувством вины и беспомощности, я давно не испытывал. Дом Учителя Иванова продолжал меня многому учить.

   Я слушал, как Яков в спальне плакал, молился отцу и кричал: «Папа! Никого у меня кроме тебя нет. Папа! Никто мне кроме тебя не нужен!» Это длилось не меньше часа, пока Яков не устал и не забылся сном. Но и на другой день он относился к Вере с той же категоричностью, только более сдержанно.

   Вы спросите, зачем я все это рассказываю? Потому что правда дома Ивановых, как и все в Природе, имеет лицевую и обратную сторону. Потому что у всех у нас есть обе эти стороны в жизни и рано или поздно, но мы должны это в себе понять. Потому, что слова Учителя Иванова о сыне, которые позже мне нашла одна из хранительниц его тетрадей, Анастасия Павловна Афонина, уже дали Якову во всем оправдание.

   В тетради «Два пути» (1966 года 1 августа) П.К. Иванов пишет: «А кто с Богом, тот умирать никогда не будет. Вот вам Яшка. Он же мое дитя. Вы с него уже смеялись. Он же сила моя неумираемая. Он все понимает, чего я пишу, и то делает, чего я делаю в Природе. Он есть Бог жизни, но не сатана смерти. Это наше в этом деле незнание, умирают и умрут и будут умирать. А Богова эта независимая в Природе сторона, она на любом человеке не будет умирать. Это Природа, она человека хранила, хранит и будет хранить. Если он будет делать по боговому делу, любить Природу, и хорошее, и теплое, и плохое, и холодное, будет человек не однобокий, а кругозоркий во всем направлении. Тогда-то будет Бог Земли».

   Добавлять к этим словам свои объяснения мне кажется неправильным и ненужным. Это теперь почти любому не составляет труда, но вовсе не проясняет нам собственных вопросов. Для меня судьба Якова – это крик и требование самой жизни расширить кругозор. Когда-то Паршек Иванов отказался следовать по родительскому пути к своей смерти и проявил тем самым наивысшее послушание жизни. Его сын Яков поверил ему, как никто другой.

   Я знаю, что при желании «грешного» Якова можно представить людям «праведным мучеником», можно объявить даже «святым». И наверняка найдутся те, кто станет ему поклоняться. Но такое в истории людей уже было. Это так далеко от реальной жизни, идея которой, по словам Учителя Иванова, неизбежно победит.
 
   Виктор Орлин, г. Вологда