Архип Петрович

    Намедни некий добродушный москвич Лев Георгиевич, выходя из душа, услышал, что из кухни - из приоткрытого окна - доносится такое неожиданно интеллигентное "чив-чив". Он, забыв надеть шл;панцы, смотрит, а там - на покрашенном весенним солнцем карнизе сидит осанистый воробей в пенсне и, как бы вовсе не глядя в сторону кухни, в задумчивости, не забывая "тянуть за хвост" междометие "э-э", размышляет вслух, поблескивая своим, идеально прот;ртым, пенсне (перевод с воробьиного):

- Важно понимать, что...  э-э...  весна - она в году всего одна. А мне доподлинно известно, что где-то здесь бывает вполне интеллигентное...  э-э...  угощают чрезвычайно аппетитными очищенными з;рнышками.

До сей поры Лев Георгиевич много слышал разных "чив-чив", а такой интеллигентности и этичности у воробь;в ещё не встречал.
Он, стоя босыми ногами на холодном кухонном линолеуме и всё ещё держа в руках полотенце, осторожно приблизился к окну. Он боялся спугнуть необыкновенного гостя — всё-таки не каждый день на московский карниз прилетают воробьи… в пенсне.

Воробей тем временем деликатно кашлянул:
— Кхм… чив… то есть… э-э… прошу прощения за возможную фамильярность моего присутствия. Я, видите ли, придерживаюсь принципа: если где-то пахнет очищенными зёрнышками, то, вероятно, там обитают люди высокой культуры.

Лев Георгиевич почувствовал, как его сердце приятно потеплело.
— Ах, батюшки… — пробормотал он. — Да ведь это же настоящий интеллигент!

Он торопливо открыл кухонный шкафчик, достал банку с семечками, выбрал несколько самых ровных и, с весенним удовольствием, предложил:
— Прошу, уважаемый… э… — Лев Георгиевич замялся.

— Архип Петрович, — слегка поклонился воробей. По линии городской чердачной интеллигенции.

— Очень приятно! — просиял Лев Георгиевич. — Сейчас, одну минуту.

Он бережно положил зёрнышки на карниз. Архип Петрович посмотрел на них с глубоким уважением, как профессор на удачно сформулированную мысль.
— Замечательно… просто замечательно… — произнёс он, аккуратно клюнув первое зерно. — Видите ли, в наше время редкость встретить столь тонкое понимание… э-э… гастрономической культуры.

Лев Георгиевич даже немного покраснел от этого изящного комплимента.
Но тут снизу раздалось тяжёлое, тревожное фррррр-фррррр.
Архип Петрович насторожился. Пенсне тревожно блеснуло.
— Боюсь… — тихо сказал он, — что ситуация может осложниться.

На карниз тяжело плюхнулся первый голубь. За ним второй. Потом третий. Через секунду их стало штук восемь.
Московские голуби были людьми… то есть птицами… прямыми, без лишних церемоний. Самый крупный из них, с суровой грудью и взглядом завсегдатая подземных переходов, шагнул вперёд.
— Чё это тут? Семки?

Архип Петрович нервно поправил пенсне.
— Позвольте заметить… э-э… уважаемые коллеги… данные зерновые были предложены в рамках частной интеллигентной беседы…

— Слыш, профессор, — сказал голубь. — Тут район общий.

И началось.
Крылья захлопали, карниз задрожал, зёрнышки разлетелись. Голуби толкались, ворчали, пихались боками и пытались перекричать друг друга.
— Моё!
— Отвали!
— Я первый сел!
— Э, не пихайся!

Архип Петрович отчаянно пытался сохранять достоинство.
— Господа! Господа! Прошу соблюдать… э-э… элементарные нормы городской этики!

Но его уже никто не слушал.
На карнизе кипела настоящая голубиная драка: перья летели, кто-то громко хлопал крыльями, кто-то пытался утащить сразу три зерна.
Лев Георгиевич в полном изумлении смотрел на эту суматоху.
Наконец Архип Петрович, чудом вырвавшись из голубиной толкотни, взмыл вверх и приземлился на ветку ближайшего дерева. Пенсне слегка перекосилось.
Он печально вздохнул и сказал вниз, на кухню:
— Видите ли, Лев Георгиевич...  весна, конечно, бывает всего раз в году. Но голуби… э-э...  голуби бывают каждый день.

И, немного подумав, добавил:
— Однако зёрнышки были великолепны. Спасибо.

А на карнизе тем временем продолжалась отчаянная, шумная, совершенно неинтеллигентная московская голубиная драка.