Кика, альмодовер, интерны

Спотухалася заря. Заводской гудок протяжно выл, торжественно, и зловеще возвещая начало нового рабочего дня. Мутный отсвет дождливого утра создавал пространству суровый оттенок вселенской тоски и страдания.
- А я давеча смотрел фильм "Кика" Педро Альмодовера. Так хохотался, так хохотался.... Потешная, презанятная картина! - вытирая вчерашние слёзы радости, прервал затянувшуюся паузу Турсынбек Марлонович Борджиа, наш деревенский соло-гитарист, сексист, вокалист, утонченный человек, жестоко страдающий от грубых прикосновений действительности. Он виртуозно играл на гитаре, как ранний Эрик Клэптон, иногда как поздний Крис Ри, и пел широко и громко, как сегодняшняя Надежда Бабкина.

- Ха-ха-ха! - раздался приглушенный раскат хохота нашего бессменного председателя сельского союза кинематографистов, бас-гитариста, саксофониста, Мордехея Гильермовича Камбербетча. - Уф-ф-ф-ф-ф.... Господа! - сказал он отдышавшись, отсмеявшись, отдохнувшись, и смачно отхаркавшись прямо на пол фойе сельского клуба, - Я, похоже, тотчас же чаянно совершу непроизвольное мочеиспускание от смеха! Вы, Турсынбек Марлонович, право же, меня зело рассмешили! Поймите! "Кика" Альмодовера - это же - пошлый кич для простолюдинов! Жалкая пародия на "Ночи Кабирии" великого Фредерико Феллини! Та же наивная и милая героиня. Тот же трогательный финал, когда Кики-Кабирия уезжает в незнакомцами в никуда... Но Альмодоверу ишшо ссать да ссать до Феллини! О! Этот альмодоверский примитивный, площадный юмор достойный Петросяна, Дроботенко, Елены Степаненко.... Юмор достойный сериалов "Реальные пацаны", "Счастливы вместе", "Интерны", "Сваты", юмор, от которого блевать хочется (тут его резко и шумно вырвало коричневой, зловонной массой прямо на кафельный пол нашего сельского клуба), от которого судорожно уссываются дальнобойщики, безмозглые дроперы и заносчивые разносчики пиццы (тут он судорожно сжал обеими руками свой, намокший водночасье, увесистый, пахучий уриной пах)

- В отличие от вас, Мордехуй Гильермович, я возрос на музыке Перголезе, Мозератти, Стравинского и Джованни Палестрины.... - не скрывая сарказм, обиженно сопя, сквозь сопение, просопел разносчик пиццы, Леонхард Лаврентьевич Коэн, деревенский стилист, органист, клавишник, умеющий играть с завязанными глазами и ушами "Полет шмеля" Мусоргского, в переложении для фортепиано, .
- Правильно будет - Мордехей! "Е" в конце, а не "У"! - сдерживая ярость, поправил его Камбербетч.
- ...Я дважды читал "Улисса" Джеймса Джойса в оригинале! - едва сдерживая слезы обиды, продолжил Коэн, - И вы еще за пиццу, что я вам третьего дни доставил, не расплатилися! Вы её сожрали! Так расплатитесь же за пиццу немедля!

- Ах, полноте вам, зануда вы! - словно от мухи це-це, театрально отмахнулся десницею от заносчивого разносчика пиццы глава союза кинематографистов Мордехей Камбербетч, - Кто прошлое вспомянет - тому и пах долой, как сказал Гаутама. Кому он нах нужен твой Джойс! А вот Педру Альмадоверу, неглупому, образованному, вроде бы, человеку, должно быть стыдно по сей день, за сей "шедевр". Впрочем, для разнузданной эпохи девяностых он мог показаться кому-то (он иронично покосился своими раскосыми глазами на Турсынбека Марлоновича, потом на Леонхарда Лаврентьевича) дерзким новатором, бросившим вызов пуританской публике, порушившим нравственные каноны.

- Согласен! - воскликнул драматическим баритоном наш неугомонный, неуёмный сельский кузнец Монсарретт Кузьминична Бунюэль, деревенская красавица, силач и бисексуал, - В этой "Кике" даже половой акт порноактера с Кикой, показан исподволь, исподтишка, и, к тому же, только сверху! - продолжал он, криво ухмыляясь, - Ничего толком не видно образов материально-телесного низа! Полная неопределенность! В чем, скажите мне? В чем гениалность этого порноактера? В том что он без пауз и тайм-аутов, трижды кончил? В этом гениальность Альмадовера? Он сам-то пробовал хотя бы пару раз без перерыва? Бред сивой кобылы! Абсурд! Неуместная гипербола и неприкрытый эмпириокритицизм! А вашей Веронике Форке до Джельетты Мазины, как от Нижних Уд до Барселоны! Да нет - до Луны!

- Об чём мы спорим? - в сердцах шлепнул по столешнице морщинистой долонью праведный старец Тристан Святогорович Запоев, морщинистый, словно сухофрукт, перфекционист, цимбалист, адвентист, прогрессивный тракторист, деревенский идеолог подологии, рэпер, жнец и на дуде игрец, - Разве вправе нам сравнивать лёд, пламя и трепетную лань? Разве можно равнять попсу с роком? Хамсу с раком? Треск кимвалов, завывания карная, с нежными переливистыми струями арфы! Как можно ставить в один ряд утонченную эстетику Паоло Соррентино, философскую, глубину лирики Йоргаса Лантимоса с площадными, портовыми, скоромошьими, смехуёчками петрушки Альмодовера или целомудренной псевдо-эротикой Тинто Брасса? А по сути - и том и произведении мы видим одни и те же пороки нашего общества, порочащие в целом популяцию человечества! Это - неприкрытый блуд, лень, халявство, чревоугодие, стяжательство! И Кика и Кабирия - по сути - бездельницы, проститутки, стрекозы, лето красное пропили! Почему бы тому же Альмодоверу не обратить свой творческий взор на человека труда? На тракториста, к примеру? Почему у него Кику попирает бездарный порноактер, а не тот же прогрессивный тракторист? Почему Альмодовер считает, что трактористы бесполые? Он что - смотрел фильм 1939 года режиссера Ивана Пырьева "Трактористы"? Фильм, в котором режиссер Иван Пырьев, не имеющий никакого представления об сексуальной жизни трактористов, снял полную чушь про этих неуёмных парней, показав их бесполыми, асексуальными, чумазыми, помешанными на социалистическом соревновании фанатов и роботов!

- Да, кстати, и сам ваш этот Альмодовер не имел никакого представления про жизнь порноактеров! - вскричал противным, лирическим тенором в до диез мажоре, Зигмунд Куприянович Ибутьев-Яблочков, заслуженный артист Нижних Уд, порноактер сельского академического театра, незаменимый исполнитель роли Ленина в драматической трагедии-фарсе: "Ленин в Разливе". - Попробовал бы он играть порноактера по три спектакля в день! Я бы посмотрел на него!
- И я бы посмотрела! Я! И я! Я тоже хочу посмотреть на Альмодовера! - раздались с балкона звонкие, юные голоса наших неугомонных чаровниц-селянок.

- Да и эта ваша Кика: лежит в койке, ничего не делает! Противно смотреть! Только болтает без умолку! Язык без костей! - воскликнула начальник управления культуры Нижних Уд, в прошлом знатный грузчик, докер, прославленный бригадир стропальщиков, обладательница уникального, костистого языка, Параша Атосовна Эпштейн. - А пущщай она повкалывает на разгрузке сухогруза недельку-другую мешки с цементом потаская! Я посмотрю, захочет она с порноактером предаваться сладкому любовному блуду? Или все-таки лучше с докером?

- Заткнитесь, падлы Все! - раздался громовой, срывающийся на колоратурное сопрано, баритон нашего деревенского кузнеца, бисексуала, трансвестистки, трансгендерной нудистки, Монсарретт Кузьминичны Бунюэль, отчего с крыши соседнего амбара с испуганным кудахтанием, гоготом, свистом, кряканием, вспорхнули вяхири, удоды, бекасы, нунахи, пичужки, чибисы, кукали, ахули, сивучи. - Вы ничего не понимаете в искусстве!!!! За "Кику" Педро Альмодовера я вам бошки всем оторву!

Воцарилась неловкая пауза. Было слышно, как стучит колесиками и втулками мотор брегета в кармане исподников старца Тристана Святогорыча.

- Позвольте мне... Я скажу, - невнятно бормотал в каком-то забытьи Мордехей Гильермович Камбербетч, торопливо продираясь через зрительские ряды, наступая на ноги сидящим парубкам, недорослям, старцам, трудящимся Нижних Уд селянам и задевая непокрытые головы селянок. Прелесть его, в сущности некрасивого лица, искажала загадочная, блуждающая, словно почка, чеширская улыбка. У некоторых простоволосых селянок, рядовых членок союза кинематографистов, с немытых головок, при этом стремительном, словно враждебные вихри, проходе, со стуком спадали на кафельный пол заколки, подвески, шали, очки, бусы, брегеты, динандерии, фероньерки, комессо, монисто, ривьеры, и парики....

Добравшись до табуретки на которой сидел Монссарретт Бунюэль, Мордехей Гильермович, застыл пред ней, утер пот, стекающий на его красивый сократовский лоб, из под картуза, рукавом кумачовой, расшитой бисером, срачицы своей, подаренной ему на святки городским головой, за заслуги в области кинематографии.
- Бошку, говоришь, оторвешь? - он с задором оглядел притихших селян. - Забздели товарищи? А? А если вот так?

Мордехей вдруг резко и проворно, молодецки крякнув, наклонился к Монсаретт, и, схватив её за голову своими пудовыми ручищами, словно оглоблями, со всей мощщи харкнул ему в орало, сплюнул, и, резко, мощно, с бычьим рёвом и деревянным хрустом, крутанул её бошку на 360 градусов, рванул вверх, как в молодости, во время боя с Конаном Макгрегором. Голова кузнеца, как-то неестественно и кинематографично легко отделилась от тела, словно репка из грядки. Из шеи фонтаном во все четыре стороны брызнула бурая кровь. Духовой оркестр, дремавший в углу зала до этого драматического момента истины, неожиданно грянул бравурный марш Мендельсона , отчего первые ряды тут же пустились в пляс.

Мордехей Камбербетч гордо стоял посреди зрительного зала, высоко, победоносно, как рабочий со знаменитого монумента Мухиной, подняв руку, сжимающую голову Монсаретт Кузьминичны Бунюэль, грозной деревенской красавицы и кузнеца (увы! У слова кузнец - нет женского рода!). На бледных устах кудрявой головки кузнеца блуждала недоуменная улыбка, а по небритой щеке её стекала скупая, темная от туши, слеза.