Олени и оленеводы

Подмосковный детский лагерь «Вымпел» – словно аквариум, набитый этими рыбками; и одна из них – моя 13-летняя дочка. Дежурная вожатая ее вылавливает, как сачком из общей стайки – и выдает мне на воскресное свидание.

– Ну вот, – докладывает она сразу, – пятерых с той драки уложили в изолятор морды поправлять, а одного увезли в Москву со сломанным носом… А еще у нас есть олени и оленеводы. Олени всё за всех делают, убирают комнаты, приносят тапочки. А оленеводы их запрягают…

– А ты кто?

– Конечно оленевод!

Когда я в детстве ездил в пионерский лагерь, для меня это было чем-то вроде маленькой голгофы. В дочкины годы я уже играл сонаты Бетховена и ноктюрны Шопена и понимал природу радиоволн чуть лучше школьного физика. То есть был типичным мюником, за что в не освоенном мной коллективе меня пытались обратить, по дочкиной терминологии, в «оленя», я шел в отказ – и неизбежно огребал по той же морде. Впрочем пенять грех: эта наука для меня стала золотой – подняв затем до человека, способного не киснуть в самых трудных переплетах.

Однако потому, видать, что дочка в силу обстоятельств оказалась больше под стихией улицы, чем под моей, из нее вышла моя полная противоположность. К своим 13-и она стала уже типичной блондинкой: в учебе и Шопене ни бум-бум, не говоря уж о Бетховене; при этом на мобильник в день до полусотни звонков от «друзей», среди которых были и на три, и на пять лет старше. Я это отстрадал, поняв, что никаким ремнем в нее не вбить иное. Сошлись на том, чтобы хоть приходила в 10 вечера домой – зато по иной части она обставила меня на сто голов, и тот же лагерь ей «зашел», как говорят теперь, вполне.

Оказалась она там «в авторитете» из-за двух вещей. Первое – за ней, как только титьки клюнулись, потянулся длинный хвост поклонников. А второе – она еще прозанималась с год айкидо и стала способна даже дяде, вздумавшему лапнуть ее на улице, так врезать, что загнется сразу вдвое. Я сам однажды, поджидая ее у подъезда, это видел.

И вот звоню ей как-то в лагерь – у них дискотека, голос у нее возбужденный, а ситуация такая. Тем был еще спортотряд из одних мальчиков вплоть до 18-и, в котором футболисты – самое хулиганье. И на танец с моей дочкой выстроилась целая очередь. Наметили какие-то лимиты, чтобы всем успеть; а ей глянулся ее ровесник Антон, и она хочет танцевать с ним сверх того. Тогда подскакивает футболист постарше Тима: «Антон, пшел вон!» – и укладывает его мордой на танц-пол. Тут как раз я звоню, дочка: сейчас, надо один косяк уладить – и, не обрывая связи, кладет на пол Тиму: «О как полетел!» Я ей сквозь пляс и гам стараюсь внушить, что не девичье это дело – квасить морды кавалерам. Но она мне: «А че он Антона уложил, пусть сам теперь в крови валяется!»

Дальше картина развивалась так. Над Тимой, схлопотавшим от девчонки, все ржут; он вскакивает и зовет свое хулиганье восстановить на их лад справедливость. Но другие являют свое видение ее – и дискотека превращается сперва в боксерский ринг, потом в лежбище котиков. В финале приходит тренер и еще добавляет его подопечным на орехи, а дочке говорит: «Ты молодец, но если еще кто-то сунется, не пачкайся об них, скажи, сам отдуплю». После чего она и попадает в число самых уважаемых оленеводов.

Этот ее восторженный рассказ я выслушал с долей родительской опаски, но все же счел, что дочка привирает: трудно было поверить, чтобы детский лагерь так повторял заветы нашей армии и зоны. Но когда уже возвращал ее назад, один попутный эпизод раскрыл мне во всю ширь глаза. Я ей привез в избытке угощений, всяких соков, фруктов, и говорю: как ты это донесешь, может, попросить вожатую помочь? А она: олени донесут! И той вожатой: мне двух оленей надо.

И тут же из-за ворот выскакивают двое мальцов со светлыми личиками, в которых я со сжавшимся невольно сердцем узнаю мальца-себя. Подбегают к моему багажнику, берут пакеты, я хотел один дать дочке, но они: «Нет, нет, мы сами!» – и трусцой долой. И дочка мне: «Видишь, как мы своих оленей воспитали!» И следом, уже успев не раз ответить по мобильнику, ныряет в свой обжитый в совершенстве омуток. Только круги по ровной с виду глади – и я уехал под большим вопросом: радоваться или ужасаться за такой успех моего ребенка?

Но чем дальше ехал, тем мне было ясней одно: из этого питомника, где все законы взрослой зоны уже вбиты в детские мозги, не может выйти ничего кроме того, что неизбежно выйдет. Одни вырастут в хищников, только и способных, уже без всякого Шопена в голове, пожирать других. Другие, тоже без особого Бетховена в душе, великого борца с судьбой, покорно скатятся в добычу первых.

Какая демократия при этом может быть, какое общество – если дремучая генетика «оленей и оленеводов» с младых ногтей внедряется в детей? А кто ее внедряет? Папы с мамами? Наверное, отчасти и они – хотя я в свою дочку это не внедрял! Это вошло в нее стихийно, с улицы – которая подводит некую донную и непреложную черту подо всем, что лицемерно пенится поверху.

И поневоле все вновь утыкается в соввласть – которая хоть и была по достижениям на сто голов выше последующей, все же нанесла нам тяжкий генетический урон. Мера его все больше видится со временем – в ходе которого страна, не сделавшая дальше ничего почти что своего, живущая на старом коксе исключительно, все больше падает и падает. Новый строй не дал нам и в духовном плане ничего кроме фигового религиозного листка, который – та же пена поверху. И потому претензии возможны лишь к эпохе, при которой впрямь ковалось нечто донное. И ее кузнецы несут, стало быть, ответственность за все.

Я понимал и раньше, что при той великой ковке возник несчастный перегиб, расплющивший во многом личное ради святой общей победы. Она под мощью того молота взошла: отплющенный им народ и победил в войне, и дал невиданный индустриальный рост. Но при этом личную сопротивляемость всегда исполненной коварства власти утерял.

Только я все ласкал себя надеждой, что эта утрата восполнится каким-то чудом в обозримом будущем. Но заглянув в этот питомник – уже без всяких авиа- и радиокружков, – ясно ощутил, что это донное «оленеводство», гасящее все поверху, еще лет сто нас не оставит.

В СССР вся личная строптивость была стоптана в угоду праведной идее, списанной с Христовых заповедей – но этим и сыгравшей с нами злую шутку. Было, ради чего смирять в душе свой личный бунт. Но когда следом пришла власть жуликов, поправших под их фиговой поповщиной все «не убий, не укради и не стяжай» – уже никто не смог ей оказать сопротивление. У положительных творцов, ковавших самолеты и писавших наши песни и симфонии, их коленопреклоненная душа оказалась чересчур слаба против такого оборота. Эти еще ранее лишенные рогов благородные олени не нашлись, как воспротивиться «новым оленеводам», все их знания и творчество оказались в жалком хвосте у победившего жулья – и по выражению еще Козьмы Пруткова:

«Что все твои одеколоны,
Когда идешь ты позади колонны?»

Этот позитивный люд просто давай уныло вымирать – и никакого возрождения его не может быть, если того нет в сердцах наших детей, идущих нам на смену «без Шопена», без всего, чем их папы и мамы начиняли прежде жизнь. На что же, на кого тогда надеяться?

И я в итоге понял, что кроме моей дочки, хоть и вылитой блондинки, но еще хранящей в своем сердце слово «папа» и светлый порыв дать по рогам всяким хмырям – надеяться мне больше не на кого. Или сработают каким-то чудом хоть не в ней, так в ее детях мои гены – и я тут разумею общий ген когда-то созидательной страны. Или – дурное стадо, и уже даже не под нашими оленеводами, а под тем же Китаем и другими, где строптивый творческий «бетховенский» заряд все в силе...

Но дочка же моя смогла в свои 13 с блеском победить накрывшую ее напасть! Как ее подвиг хоть каким-то нашим творческим остаткам повторить? – самый большой, больной и безответный для меня вопрос.