10

10

На прошлый текст «Время-Музыка-Живопись» я получил офонаренный рецотклик:
- Если у человека боль, физическая или душевная, что для него время, думает ли он в это время о другом, кроме боли? Надо ли ему это творение?..
Здравствуйте!
Всё так сложно.
Легко тому, кто ни о чём не думает.
Намёк понял. Отвечаю:
- Извините, это я сам с собой о себе и для себя... А на публику выпускаю, чтобы увидеть текст со стороны – так удобнее редактировать-корректировать, если что... Или вдруг кто-то въедет-проникнется и укажет на ошибку, или, зацепившись, покажет что-то своё...
Здравствуйте!

Всё – этого вполне достаточно, чтобы вдохновиться и продолжить любимую художественную игру – небылицы с былицами сватать, новые миры сочинять…
.
.
.
Март выдался роскошный. Днём солнце, теплынь. Ночью звёзды, морозец. Утром дятлы трещат в тишине, тетерева гуллят, кошки воют. В вечернем безмолвии собаки заводят свою перекличку. Организм распирает волнами весенних энергий. Организм испытывает нечаянную радость: здоровье, несколько разлаженное зимой, вдруг налаживается. Причём, ровно восьмого марта. Тогда как в прошлые годы, такое случалось всегда после пасхального торжества.

Время лечит, когда хочет. А вылечивается тот, кто принимает Его лекарство.

Солнце садилось за верхушки осин. Свет становился мягче, таинственнее. Очарованный видом заката из окна, Человаров обратился к жене, которая кроила себе сарафан из нечаянно обнаруженного в шкафу, купленного давным-давно, отреза сиреневого вельвета.
- Пойдём, прогуляемся… закат пречудесный…
- Прогуляйся один, а я пошью… очень соскучилась…

Георгий Васильевич не стал уговаривать, настаивать на своём – не любит он это дело.

Идёт по деревне, балдеет по-детски: грязь и лужи не обходит, норовит где поглубже ступить – надо ли опасаться, в хороших-то сапогах…

Вдруг слышит, впереди трактор завёлся. Видит, выехал со двора, заехал в соседний двор, что-то там поделал и выехал обратно. Остановился на дороге. Заглох. Из кабины выпрыгнул тракторист. К нему подошёл человек. Стоят, что-то обсуждают, горячо размахивают руками.

Человаров сближается, здоровается с мужиками. Один из них Павел Погонышев, у которого кабаниха опоросилась, та самая, беглянка. Он подшофе. Тракторист, его племянник, Денис Колосов, трезвый. Говорит:
- Ладно, поеду я… мне ещё надо к Ларичеву за сеном смотаться… – залезает в трактор и уезжает к себе во двор, там цепляет телегу и едет за сеном.

- Хочешь посмотреть поросят? – гордо предлагает Погонышев.
- Хочу. – решительно отвечает Человаров.

Смотрели в щель между крышей и стеной вольера. Чёрная, щетинистая свинья лежала на боку и никак не реагировала на присутствие людей. Величиной с батон хлеба, полосатенькие кабаняточки ужинали, страстно впившись в мамкины титьки.
- Ой, какие хорошенькие!
- Приходи днём, когда солнышко… они гулять будут, лучше разглядишь… на телефон можешь поснимать…
- Хорошо, как-нибудь…
- Пойдём, покажу папашку ихнего…

Прошли к другому загону. Хряк лежал в своей конуре, к которой из-за снега не подойти. Хозяин позвал.
- Коба, Коба! Выходи, покажись! К тебе корреспондент пожаловал…
- Почему корреспондент? – удивился Георгий Васильевич.
- Не знаю… к слову пришлось…

Хряк нехотя вывалился из своего укрытия, подошёл к «бате». Человаров отреагировал восторженно.
- Ничего себе махина!
Погонышев довольно улыбнулся.
- Давеча взялся его выкладывать, привязал за задние ноги… вон видишь, приспособление?.. лебёдкой поднимаю, вдруг хрясть – верёвка оборвалась… крюком ему по башке как даст… я к нему – Коба, Коба, а он как дёрнет клыком по руке… до сих пор болит… посмотри, какие клычищи…
- Да-а-а, такого лучше не злить…
Павел перегибается через изгородь, чешет морду кабану, за ушами...
- Коба, Коба, хороший… он меня любит… я его вот с таких воспитывал, нянчился с ним, как с младенцем…

Георгий Васильвич смотрел на всё это «свинство-кабанство», на эти плотно сколоченные загоны, кучи кормов, кучи навоза и думал: Боже, сколько трудов, зачем человеку такое мытарство..?.. ему и задуматься о вечном некогда… а мы проверим сейчас:
- Значит, у тебя их теперь девять… 
- Почему девять – в сарае вон ещё трое… подростки – пацан и две девки… одна уже покрытая… идём, покажу…

Показал.
- Значит, двенадцать… у меня к тебе, Паша, три вопроса… ответишь?
- Почему не ответить? С удовольствием… пошли в дом… кстати, ты был у меня в доме?
- Нет.
- Пойдём, пойдём, Жора, я тебе свои рукоделки покажу…

Творчество Паши-кабаньера оказалось весьма обширным и местами довольно изящным.

Вглядываясь в чучело на стене прихожей, Человаров спросил:
- Неужто сам изготовил?
Погонышев улыбнулся и тряхнул головой, мол, чудной ты, Жора, ей-богу:
- А кто же? Или думаешь, я деньги тратить буду на такую ерунду…
- Хорёк?
- Норка... сколько кур она, мерзавка, у меня потаскала…
- И как ты её взял?
- Капканом… пойдём, ещё покажу – у меня этого добра полно…

Все стены дома были украшены чучелами: тетерева, глухари, голова лося с рогами, морда кабана, лисы, зайцы, цапля, кршун… и даже бобёр на полу в углу спальни…
- Так ты охотник?
- А как же… Пойдём на второй этаж…
- Ой, а лестница-то как хороша! Тонкая работа… а я и не думал, что ты такой искусник…
- Доски дубовые – сам пилил… это я по-пьяни… да у меня всё по-пьяни…
- Скромничаешь…
- Кабанами клянусь! Если стакан не вмажу, работа не идёт…
- Давно пьёшь? Это, кстати, первый вопрос…
- Лет с семи… как сейчас помню, на новый год Генка Ларичев самогона у отца отлил… я у своих сала стащил, хлеба, луку… всё по-взрослому… в старой бане схоронились и до зелёных соплей, до блевотины… потом ничего, привык, как говорится, раскушал…
- А я, подумал, психологическая травма у тебя – заливаешь, никак не зальёшь…
- Что ты, какая травма – столько дел… вот комната сына, ты знаешь его, служит, в июне дембель… нет ну не смех ли – год службы… а тут у меня зимний сад будет…
- Понятно… переходим ко второму вопросу…
- Э-э-э нет, так не пойдёт – я на сухую интервью не даю… сейчас сядем по-человечески, выпьем, закусим и тогда уж спрашивай хоть до утра…
- А Светлана ругаться не будет? Скажет, вот ещё одного забулдыгу привёл…
- Не скажет, она к матери ушла с ночёвкой… чудит старуха – едва успеваем капризы исполнять…

Спустились со второго этажа, прошли в кухню. Павел быстренько накрыл стол. Поставил здоровенную бутылку с красной жидкостью, без этикетки.
- Что это?
- Брусника на самогоне… не сомневайся – сам делал: брага на меду, очищал молоком…
- И мёд свой?
- Обижаешь… на вот, отведай – ни грамма сахара… ну, давай – за встречу… кстати, это мой тебе магарыч, помнишь, я обещал…
Человаров взял рюмку, понюхал.
- На запах вроде ничего, сивухой не тянет…
- Говорю тебе, вкуснотища сказочная… закуски не надо…

Человарову пить не хотелось. Но искусство требует жертв.

Выпили.
- Ну как? – спрашивает самогонщик.
- Неплохо… и даже очень…
- Ну, тогда сразу ещё по одной – для радости сердцу и свободы языку…
Выпили.
- Я вот что хотел спросить, Паша…
- Не спеши, закуси хорошенько – она хоть и мягенькая, вкусненькая, но кайфанёшь знатно… обещаю…

Человаров поел. Очень просто: хлеб, сало, лук, холодная картошка в мундире, маринованные помидоры, огурцы, что-то ещё…
- Ну вот, теперь можно и побеседовать… спрашивай…
- Время, Паша… что ты думаешь о Времени… не в смысле линейка-часы-календарь, а как ты его ощущаешь: душой, умом, всем организмом…?
- Хитрый вопрос… я тебе так скажу: я ощущаю, что времени всегда не хватает – планы грандиозные, делам конца не видать… а жизнь всё короче и короче… мне в этом году шийсят… раньше казалось, всё ещё впереди, а теперь вижу, нет – всё уже позади… успеть бы сына женить, он у меня поздний, да на внуков посмотреть…
- Успеешь.
- Не факт, Жора… не факт…
- А что так?
- Всё болит… всё… бывает так кости выкручивает, хоть на стену лезь, хоть волком вой… и судьба на пятки наступает…
- Как это?
- А вот так… собака моя Муха пилораму ужас как не любит… ни за что не войдёт… а тут смотрю, зашла и стоит у порога, смотрит мне прямо в глаза и жалобно так поскуливает… а я как раз пилу повёл… останавливаю станок, подхожу к ней – ну, ты чего, Муха?.. и в этот момент, слышу, брёвна с грохотом покатились… раму сдвинуло на полметра… если бы я стоял там и продолжал пилить, всё – конец… ну, если не на смерть, то ноги точно раздавило бы…

Помолчали. Каждый о своём.

- Ну, давай, Жора, а то во рту сухо уже…
- Нет, Паша, мне хватит – в глазах двоится…
- Ещё один вопрос – ты же сказал, три…
- Ты на него уже, по ходу, ответил.
- Тогда на посошок…

Было уже темно. Мерцали звёзды. Горели редкие фонари. Под ногами хрустел свежий ледок. Человаров страдал: в голове муть и хаос, на сердце отвратительное ощущение алкоголя в крови. Он пытался посчитать, сколько было «на посошок» и «ты меня уважаешь?», и не мог.
- Где это ты так? – удивилась жена.
- Искусство, Дашенька, требует жертв…



23.03.2026