Ироничные заметки

Гольный капитализмус.
Иду, значит, я нонче утречком в храм и думы думаю ранние, да голодные. Вкушать то мне писчу не велено перед причастием. Ну и то ли с голодухи, то ли от ума моего безразмерного мысли полезли какие-то дюже смусчающие. Встала я посередь дороги и вдруг, словно озарило. «Уйду ка я, -думаю, -с работы. А то обрыдло все уже в ентой трудовой обители. Ну правильно, -добавляю, - семь лет уж тут сижу, к стулу прилипши. Вон и задница плоская стала, аки груша сдутая, и от упражнений моих незатейливых толку совсем никакого». Ясно дело, мысел разных сразу полна коробочка набилась. Иду, значится, неспешно, погружаюсь в предстоящее событийное, глядь, нищий сидит возле калитки. Ну он тут завсегда при храме подаяния ожидает. Подхожу так к нему несмело, а сама уже мечтательно судьбу его на себя примеряю.
«Чего кручинюсь то, -думаю, -вот сяду также на стульчике то раскладном с кепочкой в руках… Хотя нет, -тут же меркантильно себя одергиваю, -панаму приобрету ради такого мероприятия. В нее денег то больше влезет на пропитание моей персоны худосочной».
Улыбка в мгновение лик мой халявный озарила, к нищему приближаюсь легкой поступью и в лоб так спрашиваю:
-Дедушка, простите за нескромный вопрос. А сколько вы тут в трудах околоцерковных зарабатываете?
Тот взор то на меня недоумевающий поднял, стаканчик с деньгами на всякий случай отодвинул, курточку засаленную оправил и отвечает так серьезно:
-А энтово, барышня, тайна коммерческая. Разглашать, понимаешь, не велено.
Ну я тут вообще от таких слов на попу то свою годами отсиженную чуть не плюхнулась, а вслух возмущенно вопрошаю:
-Как это не велено? И где же мне тепереча узнать величину то щедрот человеческих?
Тут, смотрю, нищий и вовсе серьезный стал, со стульчика поднялся и вкрадчиво так спрашивает:
-А ты, мил человек, чего это по вопросам деликатным любопытничаешь?
Я, конечно, от взгляда орлиного, пронзительного то отодвинулась подальше, а сама не унимаюсь, продолжаю, робеючи:
-Да я тут через пару недель к вам хотела присуседиться. Вдвоем то, -говорю, -время коротать веселее будет.
Не успела слов последних произнести, нищий ясным соколом ко мне метнулся и хвать за грудки. Клюв раззявил, дышит на мой нос напудренный и вещает, судя по запаху, из самых глубин подсознания.
-У нас ведь, -шепчет, -здесь гольный капитализмус, барышня. Окромя тобя ртов некормленых прорва и не каждого, знаешь, в ряды нищебродские пускають. А с таких, как ты, дамочек напомаженных, и вовсе налог брать приказано. Вразумляешь?
Я тут от таких слов неожиданных оступилась малость, а потом и вовсе в сугроб рухнула. Видать мозги то распухли от дум финансовых и потянули не в ту сторону. Лежу, значится, конечностями трепыхаю с усердием, аки мельница перекошенная, а сама то вопию со дна жизненного, мною еще не пробитого, в сторону старичка бесцеремонного.
-Что за налог то, -верещу, -у нищих же зарплаты черные!
А дедушка тут опять подскакивает ястребом яснооким, палкой бока мне охаживает, чтоб не залежалась особо моя продуманская на его, годами то выстраданной, территории, и уверенно так вещает:
-Ты, милок, рылом то не вышла в нашу среду суватиси, засим деньгу плати, коль хочешь на здешней паперти доходничать иль сходи хоть об столбы оботрись, чтоб, как блин, не светилась при храме морда то твоя халявушная, атмосферу так сказать пролетарскую не загаживала.
Только я в легкие воздуха набрала, чтоб порцию пожеланий сердечных выдать, привстала из сугроба даже в гневе то праведном и тут мне в моську христианскую, как полетит грязь придорожная из под копыт коня електрического.
Сижу я в полной неожиданности, елей то по лицу растираю смиряющий и вдруг слышу, нищий поодаль заливается, ржет значит, аки мерин кобылу в пылу страстей ожидающий, а сквозь смех выдает в мою оскорбленную сторону:
-Ну вот, дамочка, тебе теперь и к столбам не надобно, харя то эвана кака натружена стала буднями нашими нищебродскими.
Ну я тут встала, конечна, да и к храму поплелась, хромаючи. Иду, судьбу свою горшнюю с лица платком обтираю, по ступенькам потихоньку подымаюсь. Вдруг слышу голос недалече. Глаза подняла - мужчина стоит при параде, кучерявый такой, и сто рублев мне протягивает.
-Нате, -говорит, -барышня вам на пропитание, а то вид у вас дюже потасканный, непомерными, видать, лихими перепитиями.
А тут сзади и нищий подскакивает, улыбается, сотенку то у меня тибрит из рук и приговаривает:
-Ну вот, девонька, еще с десяток таких бумажечек заработаешь и, глядишь, уже на паперти, козыряешь судьбой благоустроенной.
Я наглючую то персону енову благословила тотчас вдогонку словами нежными, а сама думаю: «Вот он, Господи, капитализмус то какой…..гольный, да халявой припорошенный. В наши души неискушенныя прошмыгивает, почитай ведь с самоёй паперти….

Клеопатра.
Я вот тут задумалась, морковку к плову шинкуя. В чем вообще смысл? Не плова уж, конечно. С ним фсё ясно - сожрут за милую душеньку, и закатилась судьба короткая во рты оголодавшие. А я как же? Где мое то место под солнцем багряным, бытием предназначенное? У плова вон даже казан имеется. А у меня чего?
По сторонам то оглянулась. Ни дворца тебе, понимаешь, ни короны по размеру подобранной. Ну панятна… Жестокая правда жизни так и лезет из под батареи некрашеной.
Орудие труда я значит отложила, вид Клеопатры приняла властительный, смотрю на обои облезлые и прям раскол какой-то внутри назревает. «Опахалом, -думаю, -не машет никто на личность мою восхитительную и наряды не несут с придыханием. Только футболка поношенная возле окна болтается, на реалии жизни веско намекает».
Тут уж внутри и Успенская проснулась со своим «Пропадаю….». Завыла, аки волк некормленый. И только я в глубины сознания снизошла поступью царской, как слышу, бабушка из комнаты метнулась, да прямиком в толчок. Дверь закрыла и притихла. А бабушка то у меня непростая, особенная даже, хотя….. таких как она, бабочек, в психиатрии пруд пруди, старушек матерых с загадочным диагнозом деменция.
Ну вот значит к туалету то я подкралась, из царского образа выйдя. Жду. Чувствуя рецепторами насторожившимися, что знаки то нехорошие в пространстве витают. Вдруг как из тишины сгустившейся меня обдало…..благовониями….явно не египетскими. За ручку дверную только взялась, вдруг слышу, голос зычный бабушки взывает:
-Ольга, беги скорее сюда. У нас тут унитаз кто-то обделал.
Я дверь, конечно, на себя дернула, смотрю - действительно обделали. И бабушка моя в недоумении голым задом сверкает, ищет окрест себя виновника события ароматного. Постояла с минуты три в удивлении от содеянного, на меня глаза голубые подняла и спрашивает грозно:
-Не ты ли тут нахулиганила?
А нрав то у бабушки крутой ….остался от ушедшего вместе с мозгами благочестия. Я тут ресницами то от неожиданности захлопала наращенными, а сама думаю: «Соглашайся, Клеопатрушка, без промедления, иначе совсем худо тебе придется, королевишне». Заминку значит нечаянную допустила, а бабушка опять подступает.
-И не стыдно, -говорит, -тебе, внученька, чай не в детстве с говенными то штанишками бегать. -Давай, -говорит, -тряпку бери и вымой тут все.
Сказала и с важным видом в комнату протопала, оставив меня наедине с унитазом цветами радуги сияющим, с уклоном в палитру коричневую.
Стою значит я, обтекаю….мыслями новыми, а бабушка снова из комнаты выходит, трусы натягивая, и вопрошает возмущенно:
-Чего стоим, бездельничаем! Поди не царица, а если и так, -добавляет, -то пора бы уже трон свой помыть, -да перстом мне на унитаз указывает.
Ну у меня тут и вовсе истерика случилась. Ржу, аки лошадь Пржевальского, над судьбой своей неразгаданной. Потом вроде успокоилась немного, в себя пришла, орудием труда новым вооружилась. Трон, значится, натираю с усердием, а сама думаю под громкое бабушкино храпение: «Труд то он вона оказывается какой…...пользительный, смиряет головушки буйные, облагораживает……из Клеопатр человеков делает….»

В трудах праведных.
Стою я сегодня на службе. В душе ангелы поют, молитвы из уст льются, прям печать Божия на лице. А сама то вокруг поглядываю на грешниц заблудших. Эта вон поклоны не так бьет, старания бы побольше, а та…..фартук что ли напялила? Спереди то закрыто, а сзади пятая точка так и сияет. Ну и ослепило меня тут окончательно. Костерю на чем свет стоит окаянных окружающих, благодать, так сказать, накопившуюся, изливаю и чувствую, как крылья то за спиной прям в рост пошли, того и гляди взлечу над алтарем. Только спину расправила для полета, вдруг кто-то хвать за крыло, вернее за рюкзак. Он то у меня всегда с собой, подальше от вороватых прихожан держится. Я и сказать ничего не успела, как уже на коленях очутилась, а потом и вовсе на бок завалилась, словно крейсер дрейфующий. Слышу, голос сзади взывает молительно:
-Ой, девушка, простите меня, пожалуйста.
Оглядываюсь с трудом и вижу- сотрудница храма рядом лежит.
-Если б не ваш рюкзак, -тут же добавляет она с волнением, -я б сейчас влетела по полной. Ногу бы сломала, а может даже обе. Только он и удержал.
Мне, чес говоря, от таких откровений лучше как-то не стало. Отползла я чуток с места битвы, встала с трудом и поплелась в притор, чтоб оценить масштаб бедствий. Вхожу, платок поправляя, о стул оперлась, кофту одернула и тут слышу справа голос мужской:
-Милок, ты бы задницу то прикрыла, а то неровен час слетятся на место причинное.
Я руками по телу зашебуршала отчаянно, и действительно, юбка то напрочь задралась в падении, колом встала. Тоже, видать, в шоке интеллигентном пребывает от случившегося. Тут уж я ее, стыдом горя, оправила, а у мужчины спрашиваю:
-Кто слетится то?
-Знамо кто, -заулыбался он, -люди набожные. Вон их скоково, полный храм набился. Налетят, да и склюют тебя, девонька, со всеми потрохами.
А потом встал со стула и добавляет, к выходу двигаясь:
-Ты, милок, рюкзак то сними. Без него, поди, и спасаться легче будет.
Я стою, глаза выпучила, а сказать что, не знаю. Пока в ступоре то пребывала просветляющем, гляжу - нет уже мужичка. Потопталась, потопталась на месте и обратно в храм зашла. Смотрю….Христос мне с икон улыбается. «Прощает значит», -вздохнула я трепетно и засияла в ответ, аки чайник начищенный. «Вот так и живем, -думаю, -Господи, в трудах праведных…между алтарем и богадельней».

Вёсна
Подписалась я намедни на канал одного весьма интересного автора. Читаю и думаю: «Это ж про меня». Тот же вечный монолог в голове, те же метания над пропастью из бесконечно рождающихся мыслей….ну, в общем знакомый винегрет. Только в размышления погрузилась о высоком, а тут кошка на все голоса как заорет. Весна у нее, видите ли, пришла, не до философствований, все приземленно. Кота бы ей. Зовет. Плачет. Мается. А мне так смешно стало. Сижу, хихикаю, аки псих на дороге, а в голове слова крутятся : «Может хватит над пропастью то витать, март на дворе, бесценная вы моя, приземляйтесь….» Голос неожиданно замолк, и меня, словно огорошило. Зима то заканчивается….И так вдруг хорошо стало, романтично даже. На кошку снова взглянула. Успокоилась прохиндейка, сидит, морду лижет, к свиданию, видимо, готовится. Ну меня тут вообще разобрало. Сижу, ржу в голос и думаю: «Свидания то не будет, ни у нее, ни у меня».
У меня оно, собственно говоря, и не намечалось, сейчас о другом. Я вот также порой напридумываю себе кисельных берегов, лицо напудрю, перышки начищу, а тут раз,- и каша овсяная на воде. Фсё, знаешь ли, подруга, никто ничего не обещал. Похожу, конечно, день, два, заунываю напоказ, а потом опять, как кошка, орать начинаю на всю Ивановскую о грядущем. Весна то она такая, зовет куда-то, манит. Вот и отправляются, расправив крылышки, вольнодумные мухи, типо меня, в путешествие…. между киселем и овсянкой.