Дверь в счастье

Город жил своей обычной жизнью — или, точнее, имитацией таковой. Улицы были похожи на коридоры общаги для лимитчиков, кто ещё помнит, о чём я. Вот они-то и тянулись вдаль, повторяясь, как кадры затёртого видео. Всё выглядело стандартно и ровно настолько, чтобы не вызывать вопросов. Относительно райская жизнь, ты никого не трогаешь, и тебя никто не задевает, — подумал он с горькой усмешкой, глядя на серое небо, повисшее над карманами дворов, готовое опуститься и проникнуть в каждое окно, в квартиры, души людей, заполнив, своей серостью всё, что ещё хоть как-то могло нести в себе краски дня.

Он стоял у окна своей малогабаритной квартиры — этого микромира, где ванна была сидячая, чтобы уместиться на унитазе — приходилось приоткрывать дверь. И вот именно в таком уплотнённом пространстве рождалась истина, которая гласила: постиранное старое лучше грязного нового.

Здесь, в четырёх стенах, умещалась целая вселенная противоречий: на кухне — сервиз, «купленный на случай», в шкафу — пиджак, «для выхода и входа», а в ванной — отстиранный нонконформизм: джинсы с дырками, футболка с лозунгом, который уже давно был не актуален. Всё это когда-то являло собой протест, а теперь — это просто вещи, постиранные и сложенные стопкой. Кого теперь удивишь этим? Свобода на баррикадах обернулась шашлычком с привкусом лжи и надувательства.

За окном светило белое солнце — не жаркое, не ласковое, а какое-то выцветшее, будто зашитое в генетический код поколений, привыкших к дефициту красок. Оно освещало дворы, где дети играли в прятки, не зная, что прятаться особо негде, и куда бы ты ни спрятался, тебя всё равно найдут. А взрослые курили у подъездов, разливая из кефирной коробки водку и занюхивая рукавом.

Память услужливо вырубала ток — отключала воспоминания, как ненужные электроприборы. Оставались только клочки: смех на школьном дворе, запах мандаринов под Новый год, чья-то рука, протянутая в трудный момент. Но даже они стирались, заменяясь красной нитью восторженных гимнов — лозунгов, обещаний, фраз, которые повторяли по радио, писали на плакатах, вбивали в головы с детства. А за ними — стригущий обман, колючий, как старая шерсть, царапающий душу.

Он вышел на улицу. Улицы с перекрёстка расходились в разные стороны, и ни один указатель не подсказывал, куда идти. Где найти указатель — «счастье»? Где это место? И существует ли оно вообще? Вокруг — только плоские, однотипные фасады, одни и те же витрины, лица, ставшие маской. Ни светлого будущего. Ни даже трамвая — тот давно не ходил по этому маршруту. Ничего... Не верь обещаниям — они пусты.

В окнах домов мерцали экраны. По всем каналам шло «Лебединое озеро» — балет, ставший символом застывшего времени. Он смотрел на танцующих лебедей, белых и безупречных, и думал: момент асфиксии отметит салют из всех видов орудий. Торжество формы над содержанием, красота, сковавшая движение.

На ночном вокзале пассажиры пили из фляжек вермут, кутались в пальто, ждали чего-то. Их лица были усталыми, но в глазах ещё теплилось ожидание — может, не чуда, а хотя бы перемены. За такой караван даже псы не лают, — верно подмечено. Мир привык к караванам, к очередям, к ожиданию без конца.

Он шёл по городу, и жизнь бежала рядом — по понятиям, за полным отсутствием судей. Никаких высших инстанций, никаких арбитров добра и зла. Только правила, которые придумывали на ходу, и законы, действующие выборочно.

Вдруг он остановился. В переулке, между домами, мелькнуло что-то — проблеск иного света, намёк на дверь, которой здесь быть не должно. Та самая дверь в счастье? Или просто игра теней? Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Ветер донёс запах дождя, сырой земли, чего-то живого.

Может, иллюзия, обман? Но в этот миг он почувствовал: что-то ещё возможно. Что? И этим, пока есть время, надо воспользоваться. Даже здесь, в приблизительно идеальном мире, где солнце — белое, память — отключена, а будущее — под вопросом, всё равно можно найти дверь в счастье!..

             март 26г))