Первая брачная ночь

Много ли русская или советская, да и мировая литература в целом, знают случаев описания первой брачной ночи?! Пожалуй, что нет, не много. Тем более не выдуманных, а реальных, взаправдашних первых ночей молодожёнов.
Прежде, чем приступлю к детальному описанию нашей с Ириной первой брачной ночи, позволю себе напомнить читателю о том, что всё то, что ей предшествовало, подробно описано в рассказе "Как я встретил вашу маму!".
Итак, к первой брачной ночи! Хотя нет, ещё один момент, вначале представлю её главных действующих лиц и исполнителей.
Были на нашей свадьбе среди приглашённых родителями гостей давние друзья нашей семьи тётя Шура Козобродова (она была одна, так как её муж, Николай Андреевич, находился в эти дни в санатории) и её дети: мой лучший друг детства и одноклассник Митя (он, несмотря на то, что был уже женат, тоже был один, так как супруга его осталась дома в Ростове-на-Дону с их, не так давно родившемся, первенцем) и его сестра Ленка (младше своего брата на 10 лет).
Среди приглашённых была и очень симпатичная нашей семье парочка с украинского в то время Донецка, состоявшая из давнего друга отца по воинской службе на Черноморском флоте, ныне известного математика, доцента Донецкого государственного университета Сергея Савенко и его совершенно замечательной и шебутной супруги по имени Дина.
Всё, теперь к брачной ночи!
Время весёлого и шумного свадебного застолья, давно переросшего в неорганизованную пьянку, приближалось к полуночи, когда, наконец, главный сват и распорядитель свадьбы, мой двоюродный дядя, Сергей Ильин, напомнил "гуляющим" свадьбу, что брачующимся пора в опочивальню.
С трудом установив какое-то подобие тишины, под тут же зазвучавшую казачью песню "Земляничка-ягодка", лихо наяривающего её мелодию подвыпившего баяниста и неровный хор тётушек-казачек, сват взял носовой платочек за один уголок, мы с Ириной, по его команде, взялись ещё за два из трёх его свободных уголков и пошли, как на поводке, за ним.
Таким образом, наш "пеше – свадебный кортеж", во главе со сватом, и отправился в опочивальню.
Полуночную тишину станицы Багаевской продолжали разрывать звонкие голоса казачек:
Земляничка – ягодка во бору родилася.
Вот, вот, вот и я, вот и милая моя.
Во бору родилася, на солнушке грелася.
На солнушке грелася, русу косу чесала,
Русу косу чесала, гребешок сломала.
Гребешок сломала, ручки в пазушку склала.
Ручки в пазушку склала, по сенюшкам ходила.
По сенюшкам ходила, к себе милова ждала.
К себе милова ждала, насилушку дождалась.
Насилушку дождалась, на шеюшку бросилась.
"Уж ты, миленький мой, раскрасавчик дорогой".
"Раскрасавчик дорогой, зачем ходишь стороной?"
"Что же ты ходишь стороной, выхваляешься мной?"
"Выхваляешься мной, моей русой косой".
"Моя русая коса всему городу краса".
"Всему городу краса, ребятушкам сухота".
"Ребятушкам сухота, а девицам честь, хвала".

Под эту песню мы и подошли к ступеням родительской хаты, затем, через коридорчик и "комнатку", прошли ко входу в просторный зал. Там, по заверению моей мамы, нас ждала с любовью выстланная ею для нас кровать: с высокой и мягчайшей, набитой перьями домашней птицы, периной, с такими же высокими и взбитыми пуховыми подушками, да накрахмаленными до хруста, сияющими белизной простынями и наволочками.
Первым, при входе в зал, как вкопанный, остановился сват, мы с Ириной, от неожиданности, навалились на него сзади и, увидев представшую перед нашими взорами картину, тоже замерли. На нашей свадебной постели в измятой верхней одежде, скинув только тут же в беспорядке валявшуюся обувь, в обнимочку, мирно похрапывали наши донецкие гости: дядя Серёжа и тётя Дина Савенко.
"Что там, что там такое случилось, – раздался позади нас взволнованный голос мамы, – чего встали!?". Она протиснулась между нами, и, всплеснув руками запричитала: "Да что же это такое творится! Только на минуту хату не запертой оставила и вот уже, на те вам, пожалуйста! И тут же, подскочив к мирно нежившейся на пуховой перине и накрахмаленных простынях, чете Савенко, начала тормошить оказавшуюся крайней тётю Дину.
"А ну, вставайте, быстро вставайте с кровати детей! Чего это вы на неё ввалились!", – приговаривала мама, тормоша незадачливых гостей свадьбы. Всё было бесполезно, гости были, как говорят в подобных случаях, просто "никакие". Единственной реакцией на мамино яростное тормошение незваных, в данном случае, гостей сталj мало внятное тётино Динино: "Ну что это такое?! Прекратите, пожалуйста! Оставьте нас в покое! Я хочу с Серёженькой!". Ей, очевидно, сквозь пьяную дремоту, чудилось, что кто-то хочет стащить её с кровати и занять только её законное место возле возлюбленного ею Серёженьки!
Обидно не было, а такая трогательная любовная картина, представленная нам уже давно живущими в счастливом браке, очень добрыми и милыми, но вот такими вот незадачливыми людьми, нас только позабавила.
Маме, правда, было не до забав, она серьёзно расстроилась: "Куда же вам теперь идти то, дорогие мои деточки!?", – приговаривала мама, выходя из дома вслед за ретировавшимися оттуда женихом и невестой.
Во дворе, заподозрившая что-то не ладное, тётя Шура Козобродова подошла к маме. Узнав от неё какой казус случился со свадебным ложем молодых, тётя Шура тут же предложила отдать в распоряжение новобрачных отдельно стоящее здание кухни в своём подворье.
Услышав это предложение, я сразу же с ним согласился, и мы с Ириной, чтобы не потревожить продолжавших "гулять" свадьбу гостей, потихонечку покинули наш двор и отправились за тётей Шурой в её кухню. С нами пошла и её Ленка.
Помещение кухни Козобродовых было мне очень знакомо. О многочисленных пребываниях в ней, у меня навсегда сохранилось чувство тепла и уюта, доброты и хлебосольства её хозяев. В наши с Митькой юношеские годы эта кухня была неким приютом для нас, а что лично до меня, так после проведения в ней своей первой брачной ночи, она стала просто вторым родным домом.
Пока мы с Ириной шли за тётей Шурой в её кухню, на меня нахлынули воспоминания, связанные с различными ситуациями, моего нахождения в этом простейшем домовом сооружении – кухне Козобродовых.

Именно в этой, выложенной из красного кирпича, с шиферной, шалашеобразной крышей, аккуратной, довольно просторной, отдельно стоящей на подворье Козобродовых кухне, мы, однажды, провели с Митькой выдающийся шахматный турнир, который навсегда стал для нас "матчем столетия". Тогда мы представили для себя, что кухня Козобродовых – это столица Исландии Рейкьявик. И наш с Митькой собственный шахматный турнир начали одновременно с турниром за звание чемпиона Мира по шахматам между Борисом Спасским и Робертом Фишером, который проходил, по совпадению (хе-хе-хе, – Автор), так же в столице Исландии Рейкьявике. Мы бились с Митькой за шахматной доской целыми днями и, порой, ночами. Доходило до того, что моим и Митькиным родителям приходилось разгонять нас по домам из этой самой кухни-Рейкьявика уже ближе к рассвету.
Напомню, что матч за звание чемпиона мира по шахматам 1972 года между Робертом Фишером и Борисом Спасским проходил в Рейкьявике (Исландия) с 11 июля по 1 сентября 1972 года, то есть 32 дня и завершился победой Фишера со счётом 12;:8;. Это значит, что на том турнире была сыграна 21 партия претендентов на шахматную корону. 
Наш же турнир с Митькой продлился, не могу точно припомнить сколько дней или месяцев, но сыграли мы с ним тогда, в итоге, свыше 200 шахматных партий, не завершив, при этом, ни одной партии в ничью.
По утверждению Митьки, победу тогда, со счётом 105:103, одержал именно он. По моим же подсчётам, а у меня память хорошая, с тем же счётом 105:103, победил я. Да разве это теперь важно, кто победил, а кто проиграл!? Главное, что мы крепко дружили тогда и страстно любили шахматы!

В той же кухне был случай, когда мы с Митькой впервые, а было нам тогда лет по 13-14, попробовали элитный армянский "коньяк". А было это так.
В пору моего с Митькой детства наши отцы входили в состав так называемой партийно-номенклатурной элиты Багаевского района. Митькин отец был заведующим Районным отделом народного образования (РОНО), а мой – заведующим отделом пропаганды и агитации Багаевского РК КПСС. Из известных нам с Митькой семей, в которых были дети нашего с ним возраста, в эту же самую когорту "номенклатурщиков" входила ещё и семья нашего одноклассника, Игоря Ежова (по прозвищу Гоша, – Автор). Его отец был тогда председателем Районного исполнительного комитета (Райисполкома) Багаевского района. В районную элиту входили ещё второй и третий секретари райкома партии, заведующий организационным отделом РК КПСС, а также, главный врач районной больницы. Их детей мы не знали. То ли они были постарше нас, или, напротив, значительно младше. Первый секретарь РК КПСС никогда не приглашался на подобные посиделки "номенклатурщиков" районного масштаба. Связано это было, как я полагаю, с тем, что первые секретари в районах были, как правило, из числа так называемых "привозных", за глаза их ещё называли "временщиками". Они приезжали в район и усаживались на место руководителя района не на долго, чтобы лишь пересидеть чуток, для анкеты, а затем отправлялись на учёбу в Москву, в Высшую партийную школу при ЦК КПСС и далее, на более высокие должности в областных, или республиканских комитетах КПСС страны.
Так вот, эта самая местная Багаевская "номенклатура" как-то там сорганизовалась, и решила завести традицию отмечать наиболее значимые советские праздники вместе, по-семейному. Установили и очерёдность проведения застолий, которые тогда являлись обязательным атрибутом завершения советских праздников. Проводили эти застолья "номенклатурщики" в своих домах или квартирах, за накрытым всякими вкусностями столами, при обязательном наличии на них, непременно высокого качества, спиртных напитков. Пришла, как-то, такая очередь, собрать товарищей за столом в их небольшом, но уютном доме, и для семьи Козобродовых. Они начали готовиться к этому ответственному событию.
Мы с Митькой, однажды, топчась по своим мальчишеским делам во дворе Козобродовых, заметили, что его отец заносит в кухню ящик с какими-то бутылками. Эти бутылки были наполнены красиво искрящейся на солнце и вязко переливающейся, светло-коричневой жидкостью. Наше внимание так же привлекли красочные, золотистого цвета, этикетки на них. Заинтересовавшись этими бутылками, мы решили, при случае, рассмотреть их золочёные этикетки поближе.
Это самое "при случае", наступило скоро, уже на следующий день. После окончания занятий в школе мы отправились к Козоброду домой вместе, зная, что его родители в это время были ещё на работе. Без труда найдя в кухне прикрытый какой-то старой тряпицей ящик с заинтересовавшим нас напитком, мы вытащили из него по бутылке и стали изучать этикетки. Это оказался пятизвёздочный коньяк армянского производства.
В 70-е годы прошлого столетия бутылки с коньяком в СССР закупоривали, ставшей теперь легендарной, пробкой "бескозырка". Она была изготовлена из мягкой алюминиевой фольги и снабжена небольшой ленточкой из той же фольги, за которую пробку легко можно было снять.
В какой-то момент мы с Митькой припомнили разговоры родителей о восхитительных качествах армянского коньяка и решили непременно, прямо сейчас, попробовать этот напиток, так нравившийся взрослым. Но вот, незадача, нам эту пробку снимать ни в коем случае нельзя, назад её не наденешь. Но как же, тогда, нам попробовать этот, наверно, замечательный, а, может быть, даже умопомрачительно вкусный коньяк не заметно для Митькиных родителей? И здесь мне в голову пришла, на мой взгляд, замечательная идея. Я предложил набрать коньяк в рюмки, не открывая пробки на бутылках.
Сделать это я предложил следующим, ниже описываемым образом. По моему предложению необходимо было аккуратно проколоть пробки в нескольких бутылках тоненькой иглой медицинского шприца в незаметном для глаз месте. Этими местами, например, могли стать те или иные потёртости на алюминиевых поверхностях пробок. Затем, было необходимо аккуратно проткнуть пробку в выбранном месте, проникнуть иглой во внутрь бутылки и набрать коньяк в шприц. Далее я предлагал снять шприц, не вынимая его иглы из "бескозырки", и слить из него коньяк в рюмку. Потом, набрав в шприц остуженную чайную заварку, вновь одеть его на торчащую в пробке иглу и влить через неё содержимое шприца в бутылку. Объём отобранного коньяка должен строго соответствовать объёму влитой в бутылку чайной заварки, заключил я свой рассказ о моём проекте изъятия коньяка из бутылки без традиционного открывания её пробки "бескозырки".
Митьке мой проект понравился, и он тут же, с энтузиазмом, согласился его реализовать. Я помчался домой за шприцом с иголкой (напомню, моя мама была медицинской сестрой и у нас дома этого добра хватало, – Автор). А Митя принялся заваривать индийский чай. Чайник с приготовленной заваркой ему следовало затем охладить в холодной воде.
Операцию по изъятию элитного армянского коньяка из бутылок, без снятия пробок "бескозырок", мы с Митькой тогда провели просто блестяще. Наши затёртости проколов медицинской иглы в естественных потёртостях пробок "бескозырок" на бутылках с коньяком никто так и не заметил.
Сам же коньяк, на пробу, а мы выпили граммов по 40, нам не понравился. Было противно горько и не вкусно, просто "беее", отвратительно! И что там могло нравиться нашим родителям, рассказывавшим друг другу, причмокивая, о прелестях этого спиртного напитка, мы тогда так и не поняли.
В дальнейшем мы с Митькой порадовались тому, что на праздновании какой-то там годовщины Октябрьской революции, собравшиеся у Козобродовых представители партийно-номенклатурной элиты Багаевского района, разбавленности коньяка так и не заметил. Или сделали вид, что не заметили? Истину уже мы не узнаем никогда!

Запомнилось нахождение в кухне Козобродовых и ещё одним "ярким", правда, с отрицательной стороны, событием.
В станице Багаевской, 8 марта 1975 года, широко и шумно праздновали одновременно три праздника: Масленицу, проводы Русской зимы и Женский День. Было это в субботу, остров Буян всё ещё был завален снегом и народу на празднике было просто тьмуща. На острове от снега были расчищены только основные дороги и дорожки, приводящие отдыхающих багаевцев к различным аттракционам, концертным площадкам и пунктам горячего питания. Мы с Митькой учились тогда в 9 классе. Ему уже было 16 лет, а мне – 15. Тогда мы с ним постреляли из пневматических винтовок на призы, в организованном здесь же, на одной из полянок, тире. Затем поучаствовали в каких-то состязаниях по меткости бросания снежков и покатались на санках с крутого берега замёрзшего Тихого озера.
И вот теперь, уставшие и проголодавшиеся, плелись домой. На своём пути мы повстречали шумную, состоящую только из женщин, компанию. В этой компании оказались и наши мамы. Женщины теснились вокруг расстеленного у их ног, прямо на снегу, небольшого, квадратной формы, брезента. На нём было мало еды и много бутылок с выпивкой, в основном, уточняю, с водкой. Заметив нас с Митькой наши мамы тут же позвали нас к столу перекусить чего-нибудь. Сами же наши мамы тут же увлечённо, то и дело взрываясь смехом, о чём-то увлечённо стали переговариваться со своими подругами. На нас с Митей никто не обращал внимание. Отметив для себя нечаянную свободу действий за праздничным столом под открытым небом, мы, слегка подмёрзшие, переглянулись с Митькой и, не сговариваясь, решили не заметно для наших родителей, подражая тому, как это зачастую делали взрослы, согреться рюмашкой – другой водки. Так и сделали. Незаметно опрокинув в себя по паре рюмочек водки и, слегка закусив, мы поспешили ретироваться от этого шумного женского веселья.
Пошли мы с Митькой к нему домой. Он предложил посидеть в кухне и согреться там чаем, приправленным мёдом. Митин папа, Николай Андреевич, серьёзно занимался пчеловодством в небольших, любительских масштабах. В этой связи Мёд у Козобродовых всегда был общедоступным лакомством и, зачастую, запросто стоял в их кухне, в большом, сорокалитровом бидоне.
Митя заварил свежий чай, и мы с удовольствием стали пить его, вдоволь заправляя мёдом. И вдруг, в начале у меня, а затем и у Митьки, в глазах всё закружилось, кухня пошла ходуном и стала как-то расплываться в глазах, к горлу поднялась неудержимая тошнота. Я выскочил из кухни и тут же, у низкой огородной оградки, перевалившись через неё головой, стал безудержно изрыгать содержимое своего желудка. Вслед за мной это же проделал и Козоброд. Откуда не возьмись, появилась дюже вредная, малолетняя сестричка Митьки, Ленка. Она, подбоченившись, стала неподалёку и заявила, что всё расскажет про нас маме и папе. Пришлось Митьке, за её молчание, подкупить Ленку. Он дал ей целый железный рубль и велел молчать о том, что она видела. Ленка, пообещав молчать, тут же куда-то убежала. Надо отметить, что слово она своё сдержала и о нашем казусе никто из родителей, ни Митькиных, ни моих, так и не узнал. Это стало понятно позже.
А сейчас, мы с Митькой вернулись в кухню и, кое-как уместившись вдвоём на одной кровать, заснули беспробудным сном.
До самого вечера наш сон никто не потревожил. Проснулись мы, когда уже звёзды появились и на небе взошла Луна. Выйдя из кухни, изрядно помятые и измученные пережитым, мы, поклялись тогда друг-другу в том, что больше никогда в жизни не притронемся хотя бы к маленькому стаканчику с этой противной водкой! На том и разошлись по домам, ночь досыпать.
Направляясь домой, я подумал тогда, слегка улыбнувшись своим воспоминаниям, что кухня Козобродовых – это вовсе и не Рейкьявик там какой-то, а самая, что ни на есть, Рига настоящая!

"Вот, Серёжа и Ирочка, проходите в кухню. Стелитесь на кровати и отдыхайте, – прервала мои воспоминая тётя Шура, – если что, вот чайничек, чайку заварите и медок, вон целый бидон его в углу стоит, кушайте сколько душа пожелает, а мы с Леночкой в дом пойдём, спать укладываться", – провела краткий инструктаж для молодожёнов о правилах нахождения в своей кухне тётя Шура Козобродова. На том и разошлись.
Это мы с Ириной, наивные, так подумали, что "на том и разошлись", а на самом деле в нашем всенощном общении с семьёй Козобродовых, всё только начиналось.
Первой, спустя, наверно, около получаса, после нашего расставания, в дверь постучала Ленка. "Серёжа, мать послала узнать, не с вами ли Митька?", – прозвучал за дверью, несколько удививший меня, её вопрос. Нет отвечаю, Митьки у нас нет. "Понятно", – сказала Лена и её мягкие шаги, по-видимому в комнатных тапочка, удалились от кухни и вскоре затихли вовсе.
Спустя, наверно, ещё около получаса, в дверь вновь тихонько постучали. Это опять была Ленка, и на этот раз сославшись на маму, она была всё с тем же вопросом, о месте нахождения Митьки. Получив в ответ всё то же твёрдое "нет", она опять ушла в дом.
Время приближалось к трём часам ночи, когда в дверь кухни опять кто-то настойчиво и требовательно постучал. На этот раз это была сама тётя Шура. "Серёжка, Митьки там не у вас?" – раздался за дверью её несколько встревоженный голос.
"Да нет, тётя Шура, – отвечаю я, – он не у нас. И не переживайте вы так за него. Он, наверно, с ребятами, моим студенческими товарищами, где-то гуляет, станицу им показывает и Дон. Всё будет хорошо, идите уже и спокойно отдыхайте. Митя скоро придёт". Вряд ли мои слова как-то успокоили тётю Шуру, но она всё же ушла в дом и больше, за эту ночь, к нам в кухню не стучалась.
Зато, ещё через какое-то время, когда уже забрезжил рассвет и пропели первые петухи, к нам постучался Митька. До сих пор, нам с Ириной так и не удалось заснуть ни на минутку. Я открыл ему дверь. Войдя в кухню, взъерошенный и несколько суетливый, Митька сразу же, с порога, заявил: "Если что, Серёга, я был с вами всю ночь!".
Тут же, от одновременно охватившего нас с Ириной безудержного хохота, мы просто повалились на кровать. Нами одолевал молодой, звонкий и искренний смех сразу над всей цепью тех парадоксальных событий, которые случились с нами в нашу первую брачной ночь!

На казачьих свадьбах, наутро после венца, то есть "бешеного утра", в нашем случае – после "бешенной ночи", пели песню "Не будите молоду". "Сыграли", как говорят казаки, эту песню для нас с Ириной и наши казачки-тётушки, когда мы с ней вернулись домой после бессонной ночи, проведённой в кухне Козобродовых. Казачки пели:
Не будите молоду
Раным-рано по утру.
Разбудите молоду,
Когда солнышко взойдёт.
Когда солнышко взойдёт,
Роса на землю падёт.
Роса на землю падёт,
Пастух выйдет на лужок,
Заиграет во рожок.
Хорошо пастух играет,
Выговаривает:
"Выгоняйте-ка скотину
На широкую долину.
На зелену луговину.
Гонят девки, гонят бабы,
Гонят малые ребята.
Гонят стары старики,
Пожилые мужики".

Мы с Ириной, по поводу некоторых слов этой задорной казачьей песенки, заговорщиски переглядывались и потихонечку хихикали. Только мы вдвоём с ней знали, что наша первая брачная ночь прошла без какого бы то ни было сна, хотя бы на минуточку. Какое уж там, в нашем случае: "Не будите молоду раным-рано по утру"! Будили молодую, ещё как будили, и заснуть не давали вовсе, всю ночь!
Также, по казачьему обычаю, обязательным элементом свадебной церемонии считалось шествие новобрачных на утро после первой брачной ночи, в сопровождении друзей и подруг, с распеванием различных, не особенно пристойных, но задорных песенок во время ношения по улицам ветки какого-либо дерева, символизирующего "Калину". В обычае казачьей свадьбы ношение по улицам наряженной ветки калины означало символ непорочности и чести невесты. Для донских казаков обычай носить калину был чрезвычайно значим, поскольку большое значение придавалось невинности, целомудрию, сохранению девичьей чести – "честности" вступающей в брак девушки.
И на нашей с Ириной, большой казачье свадьбе, 19 сентября 1992 года, яростно вздымая ввысь дорожную пыль в безудержной пляске, звонко, во всеуслышание, распевая казачьи песни и задорные частушки в сотню голосов, ряженые и весёлые сказочные персонажи, а также красиво наряженные гости, поднимали высоко над головами и с гордостью несли по улицам станицы Багаевской ярко-красную, красивую и прекрасную калину!

Да, и ещё! После той бессонной первой брачной ночи, что мы провели с Ириной в кухне Козобродовых, за этим, безусловно знаковым, отдельно стоящем зданием на их подворье, в моём подсознании навсегда закрепилось, как в известном анекдоте, звучное и, на мой взгляд, очень точное название – "Хер сон!".