Почему чайка кричит так горько

1
Рассказать тебе  сказку, детка?
Я знаю, в мире написано множество  историй о птицах, но, кажется,  именно этой  еще никто  не рассказал.
Никто не объяснил толково,  почему так печально кричат  чайки,что хотят они сказать своим криком, о какой беде предупредить. Я начну рассказывать, пожалуй,  но  если тебе в этом удивительном случае  что-то  покажется знакомым, ты всегда можешь меня остановить.
 
Я остановлюсь и заведу другое сказание, например о Мишке-малышке, про Рыбу-с-Глыбу или  про  Енота-обормота.
А сейчас пока послушай-таки про   чаек. Про   все их белогрудое, серокрылое и горбоносое семейство и  случай,  повлиявщий  на численность  этого семейства,  про  бескрайнее море, про немыслимые горы …

...  впрочем, обо всем по порядку. 
 
  Так вот, детка. На берегу моря, очень похожего на наше, хотя, скорее всего не наше,  возле самой кромки земли, где встречаются  упрямые волны и песок усеян  отжившими свое водорослями, в зарослях кустарника, за густой зеленью, в глубине сваленных в огромную груду камней, там где-то, в самом чреве этой груды, между  краеугольными валунами, поросшими мхами и  пронизанными высокой  травой в пустотах, жило семейство чаек.
Папа- чайка. Мама- чайка и трое чайкиных детишек. Чаенышей?  Высокая трава надежно защищала их  гнездо от чужих глаз.   Волны  своим шелестом   отвлекали  редкого путника,  по  скудоумию своему забредшему  так далеко, или  случайного рыбака, чью лодку унесло далеко от рыболовных путей.
 
Само место было на редкость унылое, суровое и безлюдное.  Камни — нелюдимы, трава — непричесана, мхи —  раскидисты и клочковаты.
Глыбы — серые. Пески — мокрые.  Безжизненные водоросли выкинутые из моря за ненадобностью —  вялые.
Солнце в тех краях светило нечасто, тепло в тех краях бывало еще реже.
Большую часть года ветер затягивал свою унылую бесконечную песню  с  припевом в виде пиратского свиста,  а тучи затягивали  небо, цепляясь одна за другую, словно взявшись за руки и закрывая грудью землю от солнца. Почти  совсем закрывая, словно этого солнца и не было вовсе.
 
Но для чаек, детка, ты будешь удивлена, это было, возможно, лучшее место на земле.
Не считая дома, скрытого от чужих глаз  (даже если эти глаза бы здесь появились),  у них было все, что может пожелать себе  самое смелое чаечное воображение.
И разнообразные насекомые, в бесконечном множестве плодившиеся в сырых зарослях  в глубине  роскошных  ковров мха. Между мокрыми подгнившими  палками, сучьями и  стволами   уже безымянных растений, унылыми, почерневшими от   старости,  полутрухлявыми от невостребованности.  И мелкая и крупная рыбешка,   которую иногда выносила на мокрый песок  волна и раскладывала  между маленькими камешками блестеть бочками  под робкими лучами  — специально, чтобы чайкам было приметнее. Иногда по берегу  с наглым кваканьем скакали  лягушки — любимый десерт чаечной семейки. Да, я знаю, что они милашки, но  чайкам это не известно, детка, они голодны временами, к тому же у них нет  интернета. Тучу сюрпризов  приносило море:  банки, коробки, пакеты  с остатками  съестного. Иногда по праздникам они ели моллюсков. Совсем, как мы.  У тебя тоже, детка, по праздникам моллюски, не правда ли?

 
В целом, как видишь, все у них было прекрасно.  У них был безопасный дом. У них было вдоволь разнообразной и вкусной еды. И главное — у них была дружная большая семья. Папа- чайка. Мама- чайка и трое  чайкиных детишек. Чаенышей?  Две девочки и один мальчик.
Тебе интересно, как их звали? Знаешь ли, детка… а у них ведь не было имен. Они, если ты понимаешь, о чем я,  видят  друг друга  единым образом, и общаются друг с другом   звуком, передавая в одной гласной всю свою просьбу, весь свой восторг. Или пожелания, например, или недовольство. Им нет необходимости в странных  сочетаниях букв для каждого персонажа, но, пожалуй, ты права. Они похожи друг на друга, как  капли дождя   из  всех туч мира друг на друга, а мы— не чайки. Мы быстро запутаемся в наших героях. Давай-ка дадим им имена.
Допустим, маму с папой звали Аделаида и  Дарвин. Пойдет? А деток-чаенышей —  Сидней, Леонора и Манджера,  где, ясно, Сидней — мальчик,  а две оставшиеся — бесспорно, девочки.
 
Вот так жили они и жили.  Сначала  Аделаида и Дарвин встретились совершенно случайно погнавшись за  какой-то мелкой  едой на пустынном печальном пляже, тут же влюбились, на затягивая, поженились.
Потом отложили яйца в   гнездышко. Три одинаковых светло-серо- коричневых яйца, в темно-коричневую, почти черную крапинку, словно веснушками покрытые. Потом они долго высиживали  эти яйца, согревая по очереди. То Аделаида  летала  в поисках пищи, то Дарвин.
Потом, когда вылупились детки, они так же, по очереди  их кормили.  Целых два месяца, пока чаеныши росли,   потихоньку покрывались перьями и открывали глазки.

И знаешь, детка, жизнь текла своим чередом. Медленно и приятно. Когда детки созрели, родители стали выводить их на берег. Прогуляться собственными ножками, поклевать   вкусненького. Помочить пальчики в соленой водичке.

Они гуляли всегда  аккуратно, где -то недалеко от гнезда. Чтобы в крайнем случае прибежать, в лучшем случае  - прилететь. Крылья росли и мужали, с каждым днем становясь все больше похожими на взрослые.  Пока еще ребятня бегала  ногами. Но с минуты на минуту, со дня на день уже был  близок час, когда любая мелочь могла дать толчок... впрочем, и без всякого толчка —  любой случайный взмах крыльев мог поднять бы их  в воздух. Даже интересно было, кто из трех станет первым: Леонора или Манджера? А, может, Сидней? 
 
Дни  сменялись ночами,  ночи — днями, чайки жили дружно, питались вкусно,  ничего не предвещало перемен.
Однажды, гуляя  по берегу в особенно хороший солнечный день,  все были в особо хорошем настроении.  Девочки, как и положено девочкам, более послушно держались недалеко от мамы.
А Сидней скакал по всему побережью. То туда — за  мышью, опрометчиво высунувшей свой  нос   на солнце. То сюда —  за червяком,  не таким проворным, как  птица.  То к воде —    попить. То  в заросли —   почесать растущие крылья о пушистую листву.
 
Как так получилось — никто не знает. Да и кто может знать, детка, всех превратностей судьбы наперед?
В это время, высоко, где-то между облаками, пролетал ястреб. Случайно посмотрел он вниз, так, просто на секунду  проскользнув взглядом. Случайно увидел мельтешащего Сиднея. Хотя, конечно, он понятия не имел, как звали этого неугомонного детеныша птицы.   

Ястреб был голоден и  заинтригован одновременно. И удивлен, и обрадован. «Не поем - так  развлекусь!» — решил он и стрелой рванул  вниз.
Подлетел  к Сиднею, схватил его своим клювом, как капканом. Поперек, точь — в точь посередине чаеныша, прижав его неокрепшие еще крылья к сытому брюшку. И так же стремительно, как и спустился, взмыл в небо стрелой и скрылся  за облаками.
 
Сидней даже не понял, что произошло.

А Аделаида — как чувствовала. Она, еще наблюдая за его мельтешением, постоянно звала его назад  нервным, кудахтающим,  резким  голосом, дрожащим от  тревоги.
Раз позвала — не откликнулся сынок. Обернулся только,  помахал рукой смеясь.  Подкинул червяка ввысь,   поймал его прямо раскрытым клювом — маме показал: во как умею!
Аделаида поаплодировала сыну — нужно же похвалить крошку за успехи и сделала пару шагов ему навстречу: нельзя уходить далеко от гнезда,  каков бы ни был безлюден берег.  Никто не  исключит внезапного охотника или собаку. Или даже волка и лису.  И, пока  малыш -чаеныш не умеет летать, любая брошенная в него палка для него — опасность.
Но Сидней был весел и отважен. Он исследовал мир и никакая мама уже не могла его остановить никакой своей тревогой.
Второй раз крикнула Аделаида.
Вязко так крикнула, резко. Словно ударила всеми смычками оркестра по всем скрипочками сразу. Ударила и поелозила всласть.  Отзвук взвился ввысь, вверх,  в бесконечное небо. Визгом, стоном,  надрывом, словно беда уже случилась. Словно  непоправимое уже произошло.
Сидней  только   дернул головой в сторону мамы,   сморщился надоедливо,  крыльями всплеснул  и погнался в море. Там, как ему показалось, рыбы кокетничали с ним,  моргая своими желтыми глазами и шепча какие-то непотребства  едва слышно.
 
Видя, что сынок  от рук отрывается,  оглянулась мама на Леонору с Манджерой — те, как послушные пупсики  играли в  очерченной песочнице   то ли в магазин, то ли в ресторан. Вели себя скромно, внимания не привлекали,  находились в периметре, предусмотренном воспитанием —  на расстоянии пары прыжков до родного гнезда.

 Аделаида, поняв, что  ей не разорваться, решила  оставить доченек на пару секунд и сгонять за непослушным сыном. В принципе тут и расстояние-то всего ничего — подумала она - пара взмахов крыльев туда, пара оттуда...   но не успела она  сделать и одного взмаха. Как раз в этот момент  разбилось облако на мелкие  пушинки, всклокоченные  стремительным полетом ястреба  и, он, треща крыльями,  рассекая воздух  мощным торсом,  достиг цели. Схватил Сиднея одним четким,   метким движением и тут же, без пауз взмыл вверх.  Только крылья  хлопнули пару раз со звуком выстрела по плотным, упитанным  его бокам, только   воздух свистел  под  наглыми его крыльями,  только  взбаламученное облако опадало вниз  белыми  встревоженными хлопьями.
Только чайка завопила, что есть мочи:
-Сыноооок! — и голос ее залил побережье тоской, рассыпался по всему берегу, перекинулся на волны,   и — с волны на волну,  до самого горизонта. Насыщенный тоской, протяжный, зычный, полный бесконечной скорби, полный муки и непонимания, как же теперь жить ей… как же так можно было, как же так… как же так…
Чайки же не умеют плакать, детка. Весь ее плачь, все, что чувствует она своей крохотной чаечной душей — все вложено в   звук. И звук этот  был  плачем  матери, потерявшей сына. Видевшей  трагедию,   бегущей спасти его, но не успевшей. Наблюдающей всю это драму до конца —  до последнего  кадра, до последней точки, в которую превратился вдали ястреб, несущий ее Сиднея, перед тем, как исчезнуть вдали.
 
А девочки?
А девочки, детка. послушно играли.
Да, они  повскакивали  со своих мест, да они  были сильно удивлены, как далеко может завести такая невинная шалость — погоняться за  приключениями.  И действительно: кто бы мог подумать? Да им было жалко брата, и маму тоже им было жалко. Они  немножко  поплакали, в унисон с Аделаидой и успокоились к вечеру.
 
А осиротевшая мать   всю ночь металась по побережью. Уже никого не боясь, все пытаясь выяснить — кто это был?  Где живет? Куда унес  ее детку?  И есть ли у него шанс  вернуться в семью?
Всю ночь стая чаек,  очень сдержанная к друг другу, надо сказать в обычные время, собирала информацию и решала вопрос.
Но никто так ничего и не решил.
Похититель остался неизвестен.
К утру, уже совсем перед рассветом, всем  стало ясно,  что скорее всего, хищная птица  уже поужинала крошкой Сиднеем и от него не осталась ни когтей, ни перьев.  Что надежды нет. Что страдать — никакого смысла. И лучше пойти спать. Завтра — новый день, на работу рано вставать.
 
Все  разошлись, конечно.
Они правы, конечно. Что толку не спать, если ничего не изменишь.
Одна Аделаида ходила печально по мокрому песку. Туда-сюда, туда-сюда, смотрела  время от времени в темное небо и  из недр ее   вырывался стон. Или не стон, а крик. Или не крик, а боль. Как вообще-то поместился в небольшой, казалось бы птице, такой громкий звук?  Звонкий, дребезжащий, разливающийся по облакам.  Режущий уши, режущий воздух,   тоскливый до невозможности, гаснущий   где-то в темных  туманах ночи, как надежда гаснет в черноте  абсолютно  предрешенной ситуации.   
 

    И на этом можно было бы и закончить, детка, правда? Ведь мы   начали сказку  исключительно для того, чтобы описать, почему чайка кричит так горько?  Но раз уж начали, то можно и продолжить. Тем более, у истории есть продолжение. Хоть оно и не относится уже к объяснению вокальных способностей этой птицы.
    

2
Итак, детка, Сидней исчез   где-то за облаками. Ни следов, ни версий.
На берегу осталась его тоскующая мать, оплакивающая  сына каждый день. Его семья, горе которой было  не таким же  глубоким, конечно. Наполовину меньше, если соотносить  эмоции в цифрах. И остальная диаспора, которая на следующий день и вспоминать забыла о мелком несуразном детеныше, самом виноватом.

А что же  Сидней, спросишь ты?
А давай-ка вместе и посмотрим.

Ястреб, планирующий поужинать им, был стар и одинок. Так стар и так одинок, что ни одному человеку не понять его  тоски по   живому,  непринужденному общению. Там, в горах, где он жил на вершине раскидистого дерева, высоко-высоко, было много воздуха и много солнца. Много   пространства, много простора — и почти никакой живности. Нет, еды ему хватало. А вот поговорить было не с кем.
И, конечно, не сказать, детка, что он сильно от этого страдал. Но, одно дело — когда ты не общителен, потому что   поговорить  не хочешь. А другое — когда тебе поговорить не с кем многие годы подряд.

В общем, к старости Гамильтон -  а именно  так мы с тобой будем звать  нашего ястреба — стал немного мягче,  сентиментальнее и восприимчивее к сюрпризам.

Принеся Сиднея в свое логово, он приготовился было его съесть. Всего, как обычно, чаеныша,  без остатка. С перьями, когтями и костями. Молодые птенчики, знаешь ли детка, очень вкусная еда для хищников.  Но, возможно , пока мыл руки — замешкался. И Сидней, задорный, веселый, ничуть не испугавшийся перелета, который отнесся к своему перемещению в воздухе, как  забавному путешествию — удивил Гамильтона.
Пока  ястреб готовился,  начищал перья для ужина, чистил когти,   приводил себя в порядок — Сидней скакал по гнезду, а у Гамильтона было большое, если не сказать, огромное гнездо,  со всеми удобствами, в самом престижном   районе  местности,  на самом роскошном дереве в округе,  с прекрасным видом,  и всеми, полагающимися его статусу удобствами.  Так вот Сидней, который никогда в своей жизни до этого не видел  ничего подобного,  ничего яркого и шуршащего , как  взволнованная трепетно-рьяная зеленая листва вокруг, ничего  пахнущего смолой, терпким древесным    духом,  с оттенком шоколада и  благородного дыма, как мощные раскидистые ветви дерева,  ничего такого же  голубого и бездонного, как купол неба,   перевернутой чашей уходящий в  бесконечную высь  с  яркой желтой дырой в середине, слепящей, близкой, гораздо ближе, чем там,  у него дома, откуда солнце казалось  всего лишь желтой точкой в хмурой, не то, что здесь.
Сидней, ошалевший от всех этих картин бегал  по гнезду, наматывая круг за кругом, и разглядывал   мир со всех сторон.

Он то замирал от очарования,   глядя на  шаловливые листочки, шелестящие на ветру,  то вглядывался в  трещину в коре, залитую прозрачной желтой, ядрено пахнущей и бликующей на солнце смолой.  То замирал,   уставясь в долину, туда  в великолепную, неизмеримую даль, куда уходили горы,   прорезая воздух вниз,   где долины заполнялись зеленью, покрывая все с головой, где виднелись еле различимые шапки домов,    конусы церквей и блюдца озер.

Сидней был ошарашен.
Гамильтон — удивлен.
Он совсем забыл эти ощущения : наблюдение за  кем-то. Не ради еды, нет. Просто ради...  созерцания, что ли.
Он  вообще не помнил, когда последний раз он смотрел на кого-то добрым взглядом. Не планируя поесть, не планируя загрызть, не планируя защититься.
Ни жены, ни детей у него не было. Даже если бы и были  когда-то, конечно,  к этому возрасту уже никого бы не было. Характер бы взял свое.
Но  тут, наблюдая за мелким,  прытким,  прыгучим, как резиновый мячик чаенышем, Гамильтон  вдруг   замер. Словно  ощутил струну, натянутую там, в душе, между  позвоночником и   грудиной. Или еще где-нибудь там, между доступными выступами. Будто эта струна вдруг   обозначила себя. Будто кто-то вдруг дернул за нее и она так... звякнула  ощутимо. Нагло, нежно, звонко звякнула, заявляя о себе.

Этот мелкий крошечный птенец так  восторженно  удивлялся всему, так радовался, так восхищался, что Гамильтон понял : он так не радовался и не восхищался уже давным давно... Впрочем, если уж быть совсем честным- он так не радовался и не восхищался, возможно, никогда. А последнее время его совсем ничего не привлекало. Даже не    интересовало,  какое уж восхитить и очаровать!

Он вдруг почувствовал себя  меценатом. Кем-то, кто открыл  Сиднею глаза на мир. Маленькому , скромному ребенку из  бедной, ограниченной во всем  семьи —  показал  целый мир, все его возможности,  прелести и красоты. Все его перспективы и потенциалы. Вознес его на такую высоту, до которой  он сам никогда  бы не добрался. Что там добраться! Он бы даже не знал, что такие высоты существуют.

Гамильтон почувствовал вдруг себя дарителем. И от того, как искренне рад был Сидней,  ястреб вдруг вспомнил щемящее, нежное, умилительное чувство, возможно самое чистое  из всех, ну, или по крайней мере одно из самых чистых — искреннюю радость дарителя, когда тот видит, что его подарок пришелся к месту.

 Сидней, который метался   оголтело и скользил взглядом во всех направлениях, вдруг зацепился взглядом за  своего похитителя и залип.  Завис, пытаясь понять,  что же дальше. Понял, что, по крайней мере, вроде бы  пока — ничего плохого. И растянул рот в  совершенно идиотской  счастливой улыбке.
Гамильтон ответил ему такой же -  не  в силах  сдержать  сентиментальной, предательски навернувшейся  на глаза слезы.

В общем,  детка, чудеса  в природе бывают нечасто, но иногда, к счастью, бывают.
Гамильтон  передумал ужинать Сиднеем. Вместо этого  он взял его  в компаньоны... или в пасынки — как хочешь так и назови. Стал ловить ему   насекомых и мелких грызунов — таких, которых в принципе, Сидней и сам мог поймать, но ястребу это сделать проще. Таких, которых ястреб  ловит только от голода, но ради радости  воспитанника  чего только не сделаешь, особенно, если тебе это ничего не стоит.

В целом,  Гамильтон, расчувствовавшийся  к старости,  чувствовал обретенную семью, с некоторой горечью сознавая, что  наверное, это стоило бы сделать раньше. А везунчик Сидней, вытащивший счастливый билет, вовсю пользовался тем положением, что он имел у своего приемного папаши.

Честно говоря, детка, ему действительно несказанно повезло. Не бывает у чаек таких мест обитания, не бывает таких рационов. И видов из окна   таких у них быть не может. Даже если бы они с какого-то перепугу  решили все бросить и перебраться в горы -   их или склевали дикие птицы, еще более хищные, чем ястреб, или  сожрали б дикие звери, еще более хищные, чем дикие птицы, или подстрелили  б охотники, которых здесь бродило не в пример больше, чем там, на унылом  голом побережье, откуда Сидней был родом.
А вероятнее всего, чайки бы просто сдохли бы от голода , пытаясь добыть себе  кого-то,  кто более приспособлен  для жизни среди скал.

Или от тоски по морю. Потому что  в случае с горами, море они видели бы только в отпуске. А разве могут чайки без моря?

В общем, Сидней, не задумывался об этом, потому как  там, в долине, было какое-никакое озеро.  Вода, рыба, белые кучеряшки на   гребнях волн. И волны, конечно, помельче, и  пенка на их гранях, но  зато место — престижнее и звонче.  Известное во всех туристических справочниках и  агенствах.

Сидней  иногда спускался туда из своих аппартаментов, зачастую один, или с новообретенным отцом.  Они прогуливались по лощеным тротуарам неспешным гордым шагом, ловили на себе  удивленные взгляды отдыхающих, фотографировались  высокомерно задирая носы и едва улыбаясь, так, чисто для проформы. И, надышавшись  запахами пекарен и  мясных лавок, летели домой -   на свой олимп, роскошный фешенебельный дом.

Сидней потихоньку забыл свою семью. Восторг  открывшихся перед ним перспектив   очень быстро подтер в памяти тусклые краски, болотистую местность и неухоженный грязный берег.  Он стал верить , действительно,  искренне, что все, что он видит перед глазами — и есть настоящая жизнь, именно такая, какой должна быть. Что все это —  достижимо, все это — единственно верно, все это -  исключительно правильно и по другому -   неприемлемо.
Он не задумывался о том, какой ценой, и   какими усилиями. Он не думал о  разных биологических видах и средах обитания. О генах, о  климате, о  корме,  природных и  искусственных факторах, влияющих на популяцию, обо всех этих сложных вещах он даже не знал.

Более того, видя, как уважают Гамильтона, он искренне  уверовал в то, что так же уважают и его. Что он  тоже достоин этих поклонов,   деликатных  приветствий,  вежливых улыбок и    смиренных реверансов. Ему даже в голову не приходило, что  что-то может быть по другому. Он был приемным сыном  местного аристократа. Местный аристократ был  уважаем. И все  полагающиеся ему почести  переходили к Сиднею по наследству.

Жизнь была прекрасна, изобильна, восхитительна в своей простоте и элегантности.

Сидней, конечно, рос,  на хорошем питании, детка, растут быстро. Теперь это был красивый крепыш,  с лоснящимися, аккуратно причесаными перьями — перышко к перышку, белыми — на пузике, серыми — на крылышках, отливающими  разноцветными искрами на солнце. Клюв его был горд, немного даже уже походил на  ястребиный ( говорят же, когда долго живешь вместе, становишься чем-то похожим друг на друга). Ноги его были жилисты и крепки.

Соображал он шустро, был хитрым, ловким, моментально  считывал настроение  отца,    по  каким-то совершенно неприметным для чужого глаза вещам: по щелканью клювом, по  дыханию, по  частоте мигания. Умел подстраиваться под любую эмоцию. Умел показаться  тихим, бойким,  умным,  глупым,  порадоваться, когда надо,  когда надо — погрустить. В общем, хороший такой, приспособленный для жизни в обществе  птенец. Думаю, он  сделал бы карьеру в любом месте. Даже не удивительно, что ему так повезло с киднеппингом когда-то.

В общем, жизнь шла своим чередом,  и все ее дни были — сплошным наслаждением для Сиднея. Он уже  дорос до  мыслей о женитьбе, я даже скажу по секрету , он уже присмотрел себе невесту из местной знати,   и тайком от Гамильтона они кокетничали и даже, кажется, пару раз, тайно поцеловались, как вдруг,  в одно совершенно рядовое утро ястреб не проснулся.

Сидней не ожидал от него такого подвоха. Никто не ожидал.
Это было так внезапно, так  необъяснимо с его стороны. Так жестоко по отношению к сыну, так безответственно, что  первые  сутки  чаеныш просто сидел в гнезде и  смотрел на  своего  уснувшего навсегда мецената. Вдруг проснется? - думалось ему. Ну, вдруг?  Просто так же не бывает, да? Ну не может же быть вот так, совершенно  на ровном месте, без видимых причин? И потом... бросить меня... как... как же так?  Как же?

Взволнованный Сидней бросился было к друзьям и знакомым. За помощью и советом.  За  поддержкой. Просто за утешением, может даже.

Но знаешь, самое удивительное, детка, что  все вдруг переменились в один миг. Вчерашние друзья  вежливо улыбались и отворачивались. Вежливо — это на половину холоднее, чем обычно, если переводить эмоции в цифры. Так, растягивая углы губ, даже не кивая головой.  Что уж говорить о реверансах, разговорах и   похлопываниях по плечу.  Даже  та, которая кокетничала вчера и подставляла  лицо поцелуям,  не повернула головы. Взглянула чужим взглядом, холодным, как   камень из прошлой жизни, словно на незнакомого взглянула,  словно на   надоевшего. Пожала плечами, моргнула картинно и   усвистала  в другую сторону.

Ни  друзья Сиднея, те, что  всегда сами назывались его друзьями, ни друзья Гамильтона, те, что всегда  считались  друзьями Гамильтона и были добры и внимательны к его сыну  не сделали навстречу ему ни шажочка. Не  мяукнули даже — ни о помощи, ни о поддержке, ни о  планах.

Словно вместе с Гамильтоном умерла их память о прошлом. Как  водой смыло.

Сиднею не верилось  в такие чудеса. Он был ловкий малый, но   холод местного общества, такое  единогласное отрицание, такое изменение  в лице всего лишь за какие-то неполные сутки, поставили его в тупик.

Может, они одумаются? Может... они  скучают по Гамильтону так же, как и я? Может, они в тревоге, в трауре, в  растерянности? В  смятении?

Он был умный мальчик, конечно, этот Сидней. В глубине души он уже сам знал ответ. Нет,  не в тревоге и не в трауре,  не в смятении.
Они считали Гамильтона членом своего общества, и его приемного сына принимали  тоже. Из вежливости.
А теперь Гамильтона не стало. И необходимость в вежливости тоже отпала.    

Сидней, конечно, попытался бороться, в этом ему не откажешь.
Он как-то там   пыжился и что-то предпринимал. Он старался заполучить внимание своей потенциальной невесты, он  кряхтел,   завоевывая очки  среди своих бывших товарищей.... тщетно.

Никто не протягивал ему руки, никто не подставлял плеча.
Даже в сторону не смотрели, пока он настойчиво не  мельтешил. И у части  населения от этой его настойчивости уже начинала развиваться аллергия на наглую молодую чайку, все время   суетящуюся  перед носом.

Сидней уловил это раздражение.
К тому же он начал голодать. Еды там, наверху, было маловато. В озере тоже , но больше. Но ловить в озере, банальным,  плебейским способом,  на виду у всего этого высшего общества он не мог.  Одна две рыбки в месяц, как раньше — это баловство допускалось,  считаясь развлечением. Ежедневный прокорм обнаруживал тебя , как павшего на дно  неудачника.

Сидней сидел в своих аппартаментах, шикарных,  совершенно роскошных, опустошенный и полуголодный.  С рухнувшим вокруг него миром, несмотря на то , что дерево  шуршало листвой  так же кокетливо, как и  прежде и ствол держал  так же крепко, как и раньше.  Но мир вокруг изменился.
 
Совершенно измученный, отверженный и никому не нужный, одинокий на своей вершине, чужой  всем вокруг, Сидней отчаянно думал, что же ему делать теперь.
Думал он думал...
Долго думал, детка, несмотря на то, что был сообразительный малый.
...И вдруг, совершенно внезапно для себя,  вспомнил о семье, оставленной на далеком морском побережье.
3

Добрался он туда  совсем не таким лощеным, каким привык видеть себя последнее время.

Аделаида гуляла по побережью, как обычно. Леонора и Манджера  скакали где-то рядом,  Дарвин  улетел по делам. Дамы занимались домом и едой. Обычная, рядовая, рутинная жизнь всех живых существ на земле.

Аделаида   задумчиво ходила  по колено в воде, не сильно пытаясь  кого-то  там  из нее извлечь, когда ее внимание привлекла одинокая фигура,  медленно бредущая ей навстречу.

 Сердце екнуло. Сердце матери  - самый чувствительный прибор на свете, кто ж с этим поспорит.   Она  ускорила шаг, не отрывая взгляда от  путника. Тот шел, печально опустив плечи, поникнув клювом, задумчивый, взъерошенный, совсем не похожий на того маленького задорного Сиднея, которого она знала, но  она все равно была уверена, что это он.
 
Она подпрыгнула, споткнулась,    прошлепала по  воде пару шагов, а потом, не выдержала — полетела ему навстречу  с громким криком. Звонким, резким от радости,  от боли, от  страданий, перенесенных ею  за все это время. Она словно всю свою тоску  спрессовала и вложила в этот крик. И он получился не столько радостный, сколько драматичный. Полный слез и  перенесенных страданий. Хоть и   закончившихся  счастливой встречей, но все-таки -  страданий.

Вечер был  роскошным. Сиднея рады были  видеть все.  Мама-чайка, папа-чайка, сестры — чаечки. Это понятно. Но и остальная диаспора   с удовольствием разделила радость встречи.  До утра воздух над побережьем звенел от криков,  разговоров и  всполохов,  чайки, хоть и забыли о пропаже Сиднея на следующий день, но зато охотно порадовались за   родичей, когда все хорошо закончилось.

Только не все  закончилось радостной встречей.
Жизнь, детка,  такая длинная дорога. Множество поворотов, множество ответвлений.

Сиднея разрывало на кусочки. Как тогда, когда он оказался впервые в гнезде Гамильтона, только, конечно, на этот раз с меньшей силой. 
Его до слез тронуло, как ему были рады. Он  вдруг до  дрожи  понял, как скучал по маме и папе с сестрами. Он  умереть был готов, чувствуя, что пережила Аделаида, потеряв его, как ей казалось, навсегда. Он так сочувствовал им всем,  невозможно, до  мурашек, до  заикания...

И тем не менее,   какое-то опасное,  мерзкое, шипящее, как змея чувство сидело в нем. Ядовитое,  тревожное. Слегка высокомерное.
Он смотрел  в восторженные глаза Аделаиды и вернувшегося Дарвина,  а взгляд его скользил дальше, туда — к пустынному берегу, к мокрому песку и подгнившим  бревнам   на побережье.   К сломанным кустам, непричесанному мху,  залежам  хлама,  неаккуратно сваленным  водорослям,  всякой мусорной всячине, вынесенной на берег волнами.
Он смотрел на все это, широко распахнутыми глазами, а перед его мысленным взором возникал его дом в горах, в душистых недрах дерева, окутанный бархатной тенью,  с запахом дорогой древесины и всегда свежей  ядреной листвы.

Он смотрел на этих своих родственников  гогочущих вокруг, гоняющихся за червяками,  комарами и  закусывающих падалью и вспоминал  изысканно приготовленных мышей и тритонов, которые ловил для него Гамильтон.
Он смотрел на молодых чаек, наглых,   с грубыми чертами,  приземистыми кривыми лапками и  неухоженными  лицами и вспоминал свою невесту. Изысканную, утонченную, томную красавицу,  которая выше всего ценила свою красоту и красоте же посвящала всю свою жизнь. И Сиднею  вдруг стало не по себе,  под весь этот гогот и гвалт, под всю эту радостную оголтелую прыть,  примитивную,   грубую,    искренней,  но  неотесанной  толпы. Он пошатнулся,  отстранился от всех.

Никто не заметил, как он изменился в лице — кроме Аделаиды.
Она не просто заметила — она поняла все. Несмотря на его потрепанность и   испачканные  перья. Несмотря на его спавшие от голода щеки и погасший от  разочарования взгляд. Она видела -  он жил в достатке,  он отравлен   и пресыщен. Он смотрит на них, как на нищих. Как на неудачников, как на бедолаг.

И они действительно здесь, в этом  своем мирке счастливы и довольны, хоть нисколько себя неудачниками не считают. Но такие вот, как те, что были рядом с Сиднеем,  причесывают по моде крылышки,  и   кривят клювы от неправильно приготовленных червяков.  Такие считают себя выше и достойнее всего лишь на том основании, что жизнь вознесла их... частично случайно, как и ее детку, ее сына, который этого так и не понял пока.  Как и того, что радость и искренность дороже  правильно приготовленных блюд и  аккуратно причесанных хохолков.

Сидней потихоньку отступал, по воде, стараясь не шлепать, чтобы не привлекать  внимания. По воде — чтобы не  бросились по следам. Чтобы не догнали и не вернули, не дай бог.
Он теперь не мог с ними, он должен был вернуться в высшее общество. То,   там наверху... которое отвергло его... и вообще...

Он был умный малый, этот Сидней. Он прекрасно понимал, что путь туда закрыт. Он не придумал еще выхода. И что он будет делать дальше, он тоже не придумал. И куда пойдет — не знал. Он же, хоть и жил среди мажоров, но ни образования получить не успел, ни профессии. Ни зоологии не изучал, ни экологии. О социологии, детка я вообще умолчу, вряд ли ему было известно даже такое слово.

В общем, все эти открытия, скорее всего печальные, Сиднею  предстояло сделать самому. И  на этот раз это был, безусловно его собственный выбор, сделанный из чванства, недальновидности и  презрения к  существам, которые были к нему по настоящему искренни. На все 100%, если измерять эмоции в цифрах.

Он уходил  по воде от них, в свою — вольную, новую, как ему казалось, абсолютно свободную жизнь.  В темноту, пустоту и неизвестность. Кто знает, чем она для него обернется?

В буйной радости от его внезапного возвращения живым и невредимым,  в угаре празднования, никто не заметил его бегства.
Только Аделаида, отойдя на шаг от  гогочушей толпы,  смотрела, как он улепетывал прочь, не оглядываясь.
Но ее горький, пронзительный крик, крик матери, во второй раз  потерявшей навсегда своего сына,  резкий,  страстный, полный тоски и отчаяния  крик чайки, утонул в общем гомоне.