Культурная революция...

Студия программы «Культурная революция» гудела — на дворе стояли ранние нулевые. В одном углу ринга расположился Андрей Макаревич*: кулинар смыслов, вечный «машинист», свободный художник. В другом — как сама хмурая русская вечность — Константин Кинчев: нерв, разрыв аорты, «Красное на чёрном» и славянофильская мощь.

Швыдкой, сияя лысиной, как свежевымытым глобусом, со знанием дела подбрасывал дров. Дебаты шли об отношениях художника и власти. Кинчев рубил воздух ладонью, взывая к корням и державности.

Макар, щурясь, возражал:

— От власти надо держаться подальше...

Настало время вопросов из зала. Неприятных и неожиданных, как укусы комаров:

— Константин, вы, как державник, вероятно, имеете госзвания и прочие награды...

— Главная моя награда — любовь миллионов... — рокер явно знал, что отвечать.

Тот же вопрос адресовали и Макару.

— Я заслуженный артист, — начал тот, будто извиняясь. — Дали на двадцатилетие группы... Потом в 1999-м орден Почёта вручили. А в 2003-м — уже орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени.

Немой сцене позавидовал бы Гоголь.

— Кость, ну чего ты надулся? — за кулисами Макар мягко приобнял Кинчева за плечо, словно тот был не вождём «Армии Алиса», а нерадивым басистом. — Ты пойми: рок-н-ролл — это не только протест, это ещё и документооборот.

Главный алисоман молчал. Его скулы ходили ходуном, как поршни у паровоза, идущего на таран.

— Понимаешь, — продолжал Андрей, понизив голос до доверительного шёпота, — я ж не просил! Само приплыло. Это как в преферансе: пришла карта — бери. Если власть хочет тебя полюбить, глупо убегать в чисто поле. Она всё равно догонит и полюбит, но уже в извращённой форме.

— Хотелось бы баланса... А мне только медаль за песни у БД. Почему им, — он махнул рукой в сторону невидимого Кремля, — ты, либерал, милее, чем я?

Макар вздохнул с грустью античного философа:

— В этом и есть великая ирония бытия. Власть — она как капризная женщина. Тех, кто за ней бегает с криками «люблю не могу», она не замечает.

Кинчев посмотрел на машиниста, как на говорящую рыбу. Мир окончательно перевернулся: бунт оказался в шоколаде, а верность — в глубоком андеграунде.

Острые углы попытался сгладить Михаил Швыдкой:

— Господа, ну что вы как дети, ей-богу! В России государственная награда — это не признание заслуг, это способ пометить территорию. Андрей Вадимович у нас — как заповедный зубр. Его нельзя просто так в лес выгнать, на нём инвентарный номер должен стоять. Желательно — золотой и с орлом.

Макар скромно кивнул.

— А ты, Костя... — Швыдкой сочувственно вздохнул. — Ты же у нас стихия. Ты — лесной пожар. Кто же вешает орден на пожар? Пожар тушат или обходят стороной. Ты для них слишком... настоящий. А Андрей — он понятный. Он как хороший антиквариат.

Кинчев стоял, вперив взор в пустоту. В его голове, должно быть, рушились последние бастионы логики.

— Не расстраивайся. Хочешь, я тебе бланк анкеты пришлю? — снова попытался приободрить коллегу орденоносец.

— Уйди, Андрей... — выдохнул Кинчев, чувствуя, как его принципальность превращается в плохой анекдот.

— Ухожу, ухожу, — Макар поспешил к выходу. — Пятьдесят процентов скидки на ЖКХ, Костя, подумай...


*На момент публикации текста Андрей Макаревич признан в РФ иностранным агентом