Я КВАМ ПИШУ

   
   Сказка в назидание(1) автору.
 
   В заповедном лесу с дивными озёрами, нехожеными болотами и тайными тропами, вдали от людской суеты да маеты, жила была лягушка-квакушка. Вела неспешную жизнь без забот и хлопот, в своё удовольствие, пока не приключилась с ней неизвестная хворь. У лягушки стала нестерпимо чесаться правая лапка. Как любой лесной житель, длинноногая квакуша знала множество рецептов исцеления от разных недугов. Всё перепробовала! Листик мать-и-мачехи прикладывала, мышиный помёт на утренней росе настаивала и на ночь компресс привязывала, три раза плевала на зудящую ладошку и четыре – через левое плечо. Ничегошеньки ей не помогало! Владелица прожорливого брюшка потеряла аппетит, покой, сон и думать ни о чём не могла, только о своей горемычной ручонке.


   Квакушка так измаялась своей хворобушкой, что поскакала к Айболиту(2), доктору, который лечит зверюшек, мошек да пташек. Искусный лекарь помял её длинные пальцы, покрутил лапку в разные стороны. Ничего дурного не нашёл, но дал добрый совет: «Чтобы отвлечься от этого навязчивого зуда, попробуй, лягушка, написать о том, как именно чешется твоя лапка, во всех подробностях». Вручил ей медовый леденец, чтоб немного подсластить её страдания, и отправил восвояси.

 
   Скакушка обиделась на доктора: «Какую-то ерунду советует! Нет бы пахучую мазь какую выписал или пилюли горькие!». Поворчала, поворчала, но конфетку, однако ж слопала. Не смотрите, что хищная амфибия и кормится мухами, осами да комарами. Любит сладкое как любая девица. Поплелась расстроенная лягушка домой. А лапка чёхается пуще прежнего.


   «Эх, была не была! Попробую странное лечение!». На всё была согласна квакушка, только бы избавиться от этой напасти. Взяла чернильное перо, которое нашла прошлым летом на тропинке, да зачем-то принесла домой. Травинкой привязала его к палочке, и получилась отличная ручка. Подобрала с земли несколько выбеленных осенними дождями да летним палящим солнцем кленовых листьев – вот и листы для письма. Сок спелой черники стал для неё яркими чернилами. Уселась лягушка писать про свою чесоточную напасть.


   Сначала ничегошеньки у бедолаги не получалось. Длинные пальцы никак не хотели складываться в правильный хват для письма, а кожаные перепонки ужасно мешали. Ручка всё время выскальзывала из четырех пальцев, совершенно непредназначенных для такой тонкой работы. Буквы выходили кривые, строчки неровные, мысли нещадно путались. Она несколько раз бросала это чуждое для неё занятие, со злостью швыряя перо и листки в сторону. Однако ж заметила: когда пишет, лапка волшебным образом перестаёт зудеть. Останавливается, чёс возвращается. Умаялась лягушка от непривычных трудов и уснула, уткнувшись головушкой в измаранные кляксами да неразборчивыми каракулями листы, прямо с пером в длинных цепких пальцах. Утром проснулась абсолютно здоровая, но её нестерпимо тянуло что-то написать.

 
   Так и появилось у простой лесной жительницы необычное увлечение – записывать всё, что приходит в её маленькую голову с богатой неуёмной фантазией. Да всё, что происходит в размеренной лесной жизни. Сначала она отмахивалась от слов и фраз, которые сами собой приходили ей на ум и просились на бумагу. Потом начала потихоньку писать, но когда перечитывала, ей казалось, что получается какая-то нескладная куролесица(3).


   Однако с каждым днём упражнений в письме лягушку всё чаще посещали изящные словосочетания, оригинальные идеи, закрученные сюжеты. А когда настроение было минорное, случались и изящные благозвучные рифмы. Ловкие пальцы уже умело держали перо, почерк стал аккуратнее и разборчивее. Лапка больше не беспокоила, и за повседневными заботами попрыгушка порой забывала о своём новом умении. И только мелкие мурашки в правой ладони напоминали о том, что теперь она… писательница. Серьезно к сочинительству лягушка не относилась, считала это очередной своей причудой, которых было в ней предостаточно.


    То накрутит из листьев лопуха гамаков для маленьких мышат и качает их ради забавы, словно на качелях. Или соберёт душистой земляники, налившей свои алые бока под июльским солнцем, да отнесёт пожилой ежихе, которая давно не выходит из своей норы. Возьмёт и устроит потешное соревнование на лесном озере для шустрых водомерок(4), легко скользящих по водной глади, словно конькобежки по льду. Непременно с призами для всех без исключения участниц – букетиками ландышей с нежным ароматом и белыми, словно фарфоровыми, колокольчиками.
  Всем, всем лягушка приносила радость. Все с нежной теплотой относились к ней и с удовольствием общались. Квакуша находила время на добрые дела, на заботу о других, на свою несерьёзную писанину поутру.


   Однажды, когда рассвет только зарождался где-то за горизонтом, а утренние сумерки были ещё слепы, за литературным творчеством лягушку застала сова-большая голова. Красивая птица бесшумно спланировала на ветку дуба, под которым на влажных пахучих листьях сидела и увлечённо писала лягушка. Она ценила утренние часы. Голова была чиста от лесных разномастных новостей и едких сплетен. Новые истории и образы героев легко сочинялись и укладывались в строки.

 
   Угрюмая хищница понаблюдала за лягушкой несколько минут и, дождавшись, когда та прервётся, спросила: «Что пишешь, зелёная?». Скакушка вздрогнула от неожиданности, испугалась, но быстро смекнула, что сова сыта, так как летит с ночной охоты. Немного успокоилась, поняв, что сегодня совиным завтраком она не станет. Оробела от такого внимания, но поскольку уважала ночную ухалку за ум, знала её деликатный нрав, решила показать свою работу. Смущаясь, протянула ей исписанные кленовые листы. Когтистой лапой сова нацепила монокль(5) на правый глаз и, шевеля густыми лохматыми бровями, редко моргая, долго и вдумчиво читала.

– Знаешь, а мне понравилось, – молвила мудрая птица.
 – Продолжай, но...

   Ах! Лягушка была так ошеломлена первой услышанной фразой, что у неё от восторга перехватило дыхание и заложило уши. Она не расслышала конец предложения и пропустила самую суть. Полуночная дива неодобрительно покачала головой и, раскрыв свои могучие крылья, тяжело взлетела и чинно удалилась в дремучую чащу.
   Окрылённая совиной похвалой лягушка начала строчить свои опусы6 денно и нощно. Всё подряд. Всё, что лезет в голову, порой не перечитывая. Могла и слизнуть у именитых писателей строчку другую, дабы язык ей дан длинный для ловли комаров и мошек. А она вон чем занялась – тащит чужие предложения да целые абзацы в свои «шедевры». Забросила все свои добрые дела. Только и делает, что хвастается перед сородичами разномастной писаниной, а те слушают да нахваливают.


– Восторг! Восторг! – трещали болтливые длиннохвостые сороки.

– Да у тебя талант, талант! – тараторили наперебой зайцы прусаки, барабаня передними лапками по стволу упавшего дерева.

– Пора, пора издаваться! – галдя, убеждали взъерошенные суетливые галки.


   От этих хвалебных речей у болотной попрыгуньи ещё пуще вскружило голову, и она окончательно зазналась. В помутившемся от такого быстрого и громкого успеха разуме поплыли кадры блистательных побед в литературных конкурсах, вручения бесчисленных наград и призов. Она мечтала о миллионных тиражах и уже складывала в своём умишке солидные гоноры. Ей грезились творческие встречи с восторженными читателями во всех уголках их призрачного леса, с торжественной раздачей автографов на титульных страницах книг в ярких глянцевых обложках, непременно с её шикарной фотографией.


   Витая в ядовитых облаках ложного тщеславия, она не заметила, что вся эта пустая ложная шумиха погасила внутренний свет её доброй души.


   До неузнаваемости изменилась лягушка. Стала злой, раздражительной и подозрительной особой. Всё ей казалось, что все без исключения ей завидуют, вредничают да пакостят. Вон улитка, не спеша, неся на спине свой ракушечный домик, приползла полюбопытничать, чего нового да интересного написала лягушка. Ведь специально же испачкалась в чернилах, скользила по страницам и замарала весь текст. А ворона?  Уселась над головой и умышленно каркает в самое ухо. Не даёт сосредоточиться молодому дарованию. Комар намеренно, очень больно укусил за пятку, и от неожиданности она утопила перо в луже. Ведь спе-ци-аль-но! Ну, а ящерка с ветром? Ведь и ежу понятно7, что сговорились мешать таланту! Эта, в кожаном комбинезоне, нарочно же смахнула хвостом листы, и всё перемешалось да перепуталось! А ветер-озорник? Подхватил начатую ящерицей проказу, да и раскидал лягушкины шедевры по всей поляне. Не соберёшь ни начала, ни конца не найдёшь! «Сговорились завистники! Точно, точно! От зависти и вредности всё мне портят! Они же так не умеют сочинять, творить да слагать как я! Как Я! А эти лягушки-простолюдинки вообще меня за ровню считают! Ишь, чего придумали! С собой меня зовут! Да кто они такие?».

 
   Действительно, по давней, ей же заведённой традиции, лягушки-подружки прискакали за ней и позвали купаться да загорать. Квакша только брезгливо дернула подбородком и капризно квакнула, да горделиво фыркнула: «Вот ещё! Яяяааа? С ваааами, простыми лягушками? Да я известная писательница, а вы – обычные лягвы! Негоже мне плескаться с вами в одной болотной лужице!». Смущенно-удивлённые приятельницы молча удалились.


   Лягуха, лелея свою гордыньку, надменно и заносчиво продолжала общаться со всеми без исключения. Её раздутые фантазии о грядущей славе разрастались с огромной силой, а высокомерие выросло величиной с пахучий муравейник, который высился на краю поляны, где на общий сход собирались все обитатели леса. Именно это место и натолкнуло лягушку на мысль, что пора! Пора устраивать творческий вечер имени себя любимой.


   Она заказала помпезный банкет с угощениями да яствами, названий которых сама и не слыхивала. Главное, чтобы дорого-богато. К этому гастрономическому безумству добавила невероятное количество живых цветов в необъятных букетах, плетёных корзинах, неуместных для этого торжества венках и гирляндах. Сама себе…цветов… Наняла клакёров8, чтобы те показательно аплодировали да выносили это цветочное изобилие и кидали к её ногам.


   И вот настал её звездный час! На общей поляне собрались все, от комара до оленя. С удивлением и опаской глядели мохнатые да пернатые на вычурное богачество и не сразу разглядели посреди этой мишуры виновницу торжества.
   А лягуха с напыщенной горделивостью забралась на самый высокий пень, да с такой силой откинула головёнку назад, что чуть не свалилась. От надуманной собственной значимости раздулась до невероятных размеров, выкатила вперед грудь колесом, уже готовая принимать похвальбу за свою писанину, выпучила глаза и что есть мочи заголосила так, что все собравшиеся аж присели, а некоторые прикрыли уши лапами да крыльями. 


«Я ВКАМ пишу – чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня».(9)


   В восторге от самой себя, от своего талантища да редкостного дарования она не сразу уловила возмущённые возгласы собравшихся на поляне зверей. Сначала зашелестел чуть слышный шепоток, потом голоса стали громче и возбуждённее, пробежался ропот негодования, а потом разразился такой гвалт, что заглушил лягушкино: «Я КВАМ пишу…». Она «вынырнула» из облака восторженности собой и услышала нелицеприятные слова…


– Как можно! Это же чистой воды плагиат(10)! – возмущённо пробасил бурый медведь и первым ринулся в лес, гневно рыча и ломая ветки деревьев.

– Обман, бесстыжий обман! – недовольно щебетали сойки, побросали угощение и дружной стайкой вспорхнули и унеслись ввысь.

– Ну и врушка-лягушка! – буркнул енот-полоскун. Наивный добряк расстроился и поплёлся прочь, обиженно переваливая свои тяжелые бёдра в меховых рейтузах и волоча за собой полосатый хвост. 

– Так это ж Пушкин написал! Ей богу, Пушкин. Александр Сергеевич! – первый озвучил имя настоящего автора зайка-всезнайка, поправив на носу круглые очочки.
 
– Мы в школе проходили! Как не стыдно! – осуждающе покачал длинными ушами рысак и скакнул в кусты. Пора было уносить свои ноги подальше, так как голодная, не успевшая угоститься на банкете лиса поглядывала на него с аппетитом.
 
– Позор! Слизала у Пушкина строки, да ещё своё КВА приляпала!

– Ну и писака ты, квакша!

–  Болотная врунья!

– Вралиха, вралиха! – справедливо негодуя, кричала многоголосая разношёрстная        толпа.

– Враааньё, враааньё! – злобно каркнула ворона и, спикировав с ветки дерева, больно клюнула лягушку в темечко. Возмущаясь да громко голося, полетела разносить по лесу весть о том, что шедевры то ворованные.

– Писака-марака! – наперебой закудахтали хохлатые лупоглазые рябчики и, покосившись на серого волка, быстренько убрались из поля его зрения, шмыгнув в высокую траву.

   Волк недобро взглянул на бумагомарательницу, вслух ничего не молвил, но подумал: «Сожрать бы тебя показательно у всех на глазах за наглую ложь, да только и есть то противно такую обманщицу!». Ещё больше сгорбил свою негнущуюся спину и озадаченно потрусил в ту сторону, куда поскакал зайка. Серому надо было выместить на ком-то гнев и утолить зверский голод, зародившийся внутри от такого великого обмана.

 
   А лесной клоп ни говорить, тем более думать ничего не стал. От возмущения навонял молча на всю округу, выпустив ядовито пахнущую струю, и унёс своё плоское тельце подальше от этой бесстыжей лгуньи.


   Разбежались, разлетелись да расползлись лесные жители с некогда празднично убранной поляны, которая выглядела теперь уныло. Повсюду было раскидано угощение, растоптанное лапами да копытами, валялись раздавленные бутоны цветов, надорванные голубые лепестки нежных незабудок… Летали клочки да обрывки страниц с ворованными стихами, краденными сказками да стыренными рассказами. 

 
   Посреди этого разорённого торжества сидела горемычная вруха-лягуха и безутешно плакала. Точно такой же хаос творился у неё в душе. Она понимала, что все бранные слова, сказанные сотоварищами, правдивы, но всё равно было безумно обидно: «Совушка ведь хвалиииила!». Заревела Лягушка пуще прежнего, судорожно всхлипывая: «Кваааа, кваааа!». Её горючие покаянные слёзы катились без остановки. Ей было мучительно и нестерпимо стыдно. Хотелось просто исчезнуть. В голове пролетела спасительная мысль: «Пусть меня съест цапля!». В надежде на скорое избавление от страшной стыдобушки, она поплелась к лесному озеру, где всегда чинно вышагивали горделивые, вечно голодные цапли – любительницы лягушатины. Села у кромки воды на самое видное место и обречённо стала ждать своей кончины. Но и здесь она не нашла лёгкого выхода из неприглядной ситуации.

 
   Явившись на обед, цапля подцепила гладконогую попрыгушку за кожаный загривок, да и бросила куда подальше.

– Фу, гадость какая! Даже если я буду чертовски голодна, а ты будешь последним жабьим бифштексом, не буду есть гнусную обманщицу!

– Я не жаба, а лягууушка, – всхлипывая, произнесла бедолага.

– Да самая настоящая жаба-вралиха! Пусть тебя твоя же совесть сожрёт с потрохами! Медленно и изнутри! 

   Разнесчастная лягуха сидела на листе кувшинки и тёрла шишку на затылке. Не было несчастнее существа на всём белом свете. Даже на тарелке у напыщенного француза она чувствовала бы себя лучше, чем на берегу озера, которое тоже видело её провальное выступление. Квакушке показалось, что даже вода с презрением отошла от неё подальше. Вечерний туман уже застелил поверхность озера дымчатым покрывалом. В оцепенении лягушка находилась уже несколько часов. Со стороны казалось, что она уже и не дышит вовсе, что впала в спасительный анабиоз(11).

 
– Кто здесь? – друг услышала она где-то рядом. Оглянулась и никого не увидела, но заметила, что на поляне то тут, то там, взрывая травяной ковёр, появляются рыхлые земляные куличики. Поняла, что это старый крот заблудился и сослепу не может найти дорогу. Чтобы помочь ему, подала голос.

– Это я, врушка-лягушка! Разве вы не знаете про мой позор? Вся лесная братия в курсе, что я литературная воровка-плутовка!
 
– Знаю, весь лес только об этом гудит да судачит – ответил крот. Каждый может ошибиться. Но раз ты всё поняла, да осознала – это самое главное.
 
– Почитай мне, пожалуйста. Люблю интересные истории. Только уговор: читай своё настоящее!


   Всхлипывая и запинаясь, она начала неуверенно читать. Повернувшись к ней боком и оттопырив ухо своей широкой ладонью, крот стал внимательно слушать. Расставались они уже на закате длинного, непростого, но такого поучительного дня.


– Будь собой, верь в себя, трудись, и всё у тебя получится! – сказал крот. Приходи сюда завтра, с удовольствием послушаю твои сочинения!


   На том порешили и разошлись.   
   Лягушка, спрятавшись под корягой от всех живых существ, а ещё пуще от своего собственного стыда, каждый день писала новые истории да сказки, чтоб завтра утром порадовать  крота. Только его одного. Иногда, когда её фантазия заходила в тупик и ничего не писалось, да не придумывалось, ей сильно хотелось протянуть лапку к полке с книгами, где было много гениальных, уже написанных, легко доступных строк.  Но только от этой мысли маленькое сердечко начинало грохотать в груди, и лягушку охватывал ужас от жутких воспоминаний о позоре при всём честном народе.

   
   Как-то раз мимо крота и лягушки пролетала любопытная сорока-белобока. Посмотрела своими сизыми глазами на происходящее, послушала минутку и улетела разносить по округе скандальную новость, что лягушка взялась за старое. Не разобравшись, обитатели леса начали судачить да злословить.

 
– Снова, снова лягуха марает бумагу!

– Да что она может то? Писака!

– Опять, поди, наворовала да надёргала строк из Пушкина да Гоголя!

– Вот неймётся квакше! Давайте выведем её на чистую воду!

   Обитатели леса жаждали справедливости и, сговорившись, как-то под вечер, с возмущенными возгласами, писком и визгом двинулись к поляне, чтобы устроить лягушке трёпку, проучить литературную воровайку, чтоб раз и навсегда запомнила: чужое тырить нельзя. Ни строчки, ни буквицы. Приближаясь к месту расправы, правдоискатели сначала услышали звуки, слова, а затем и целые предложения.

 
   Лягушка читала своему единственному слушателю дивную сказку и краем своего изумрудного глаза увидела шевеление можжевеловых разлапистых кустов. На секунду прервалась, подняла голову и похолодела настолько, насколько может это сделать хладнокровная амфибия. По краю поляны в подлеске стояли звери, да на ветках сидели птицы. Все, все без исключения смотрели недобро и внимательно слушали… Её одну… Она вдохнула поглубже, чтоб прогнать липкий противный страх, сковавший конечности и горло, опустила пониже головушку к страницам и продолжила чтение. В мозгу пронеслась мысль: «Что произойдёт, когда текст закончится? Меня сожрут или растопчут? И пусть! Поделом мне!». От нахлынувшего ужаса буквы расплывались. Она часто запиналась, порой «перескакивала» глазами через строчку две, но, поняв, что теряется смысл прочитанного, возвращалась и продолжала чтение.


   Собравшиеся внимательно слушали. Ветер затих, зацепившись за ветки клёна, и тихонечко дрейфовал, покачиваясь от наслаждения. Ему очень нравился стиль лягушки. Стройные берёзки замедлили свой белоствольный танец, прибрали кудрявые кроны, чтоб шелестом листьев никому не мешать.


   Увлечённая захватывающим сюжетом белка от удивления уронила из цепких лапок орешек, который угодил прямиком на спинку бурундучка. Зверёк в полосатой шубке с таким интересом слушал, что даже не заметил этого, а только дернул блестящей шкуркой в месте удара.


   Пушистые гусеницы замерли изгибами своих тел так изящно, что яркие разноцветные полоски казались радугой после дождя. Летящая жужелица шуршала своими крылышками, громко жужжала. Животные на неё зашикали, и она приземлилась на кувшинку, прошептала: «Можжжжно?». Водная лилия безмолвно кивнула своими нежными кремовыми лепестками.


    Звериные детёныши уснули, убаюканные чудесной сказкой. Старый бобёр накрыл своей большущей пятернёй лапку бобрихи, которая ответила ему ласковым взглядом. Свои пальчики она не отдёрнула, а ведь они много лет были в ссоре. Волк и заяц хоть и сидели по разным сторонам опушки, но отложили охоту на завтра, зарыв топор войны.


   Смеркалось. Всюду зажглись жуки светляки и мерцали разноцветными живыми огоньками.
   Но любая история, хороша она иль плоха, длинна ли, коротка – всегда имеет окончание. Слова и строчки закончились. Лягушка замолчала. Сидела, вжавшись изо всех сил в серебристый мох, и не смела поднять глаз, только сильнее втянула голову в плечи. Над поляной повисло невероятное звенящее безмолвие, но было оно не зловеще. От него веяло добром да душевным теплом.


   Каждый, кто был здесь, думал или мечтал о чём-то своём, самом сокровенном. О том, что пробудило в их умах и душах лягушкино сочинение. В этот момент квакушка поняла, что счастлива именно от этой задумчивой тишины, что она для неё важнее и дороже самых громких аплодисментов.


   Неуклюже переваливаясь, желторотый утёнок в сером, ещё детском оперении принёс ей в клюве ромашку на тонком стебельке. Лягушка прижала цветок к сердцу и расплакалась чистыми, самыми искренними слезами.


   Сова на правах старейшины леса прервала всеобщее многозначительное затишье и молвила: «Молодец! Продолжай, но не зазнавайся!».

   P.S. Испытание медными трубами(12), заслуженной похвалой или откровенной лестью пройти сложно. Плата за признание бывает слишком высока, иногда необоснованно завышена, а мнимый успех может оказаться самообманом.  Как научиться противостоять чертенятам, поселившимся в душе и подталкивающим к быстрым и неверным реакциям на хвалебные речи? Мерило(13) есть у каждого из нас внутри.   
   Занимайся любимым делом, следуй своим путём, ничего не жди и когда-нибудь случится с тобой то, что должно случиться. Ни больше, не меньше. В самый раз, именно для тебя. По плечу, по силам, по заслугам.

                Инна Куницина
                волшебный декабрь 2023г.



(1) Назидание – наставление, поучение кому-либо.


(2) Доктор Айболит – персонаж нескольких произведений писателя Корнея Чуковского: стихотворных сказок «Бармалей» (1925), «Айболит» (1929) и «Одолеем Бармалея!» (1942), а также прозаической повести «Доктор Айболит» (1936). В сказке «Айболит» доктор лечит заболевших зверей шоколадом и гоголем-моголем. Имя персонажа стало нарицательным.


(3) Куролесица – неразбериха.


(4) Водомерки – бегающие по поверхностной плёнке воды маленькие хищные насекомые, относящиеся к группе наземных клопов. Водомерки — группа, привлекающая к себе внимание своим образом жизни.


(5) Монокль – один из видов оптических приборов для улучшения зрения. Состоит из линзы с оправой, к которой может быть прикреплена цепочка для закрепления на одежде. Носят монокль на одном глазу.


(6) Опус – шутливое обозначение любого литературного произведения, или научного труда какого-либо автора.


(7) Ежу понятно – фразеологизм используют, когда говорят о чем-то простом и очевидном, что понятно каждому. Автором выражения «ежу понятно» называют Владимира Маяковского. Он впервые использовал его в стихотворении «Сказка о Пете, толстом ребенке, и о Симе, который тонкий» 1925 года:

Дрянь и Петя и родителя:
Общий вид их отвратителен.
Ясно даже и ежу –
Этот Петя был буржуй.


(8) Клакёр – лицо, оплачиваемое или специально приглашенное в театр для аплодирования и скандирования с целью поддержки (или провала) некоторого номера или исполнителя.


(9) «Я к вам пишу – чего же боле?
   Что я могу еще сказать?
   Теперь, я знаю, в вашей воле
   Меня презреньем наказать.
   Но вы, к моей несчастной доле
   Хоть каплю жалости храня,
  Вы не оставите меня.»

Отрывок произведения «Евгений Онегин». Роман в стихах русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Одно из самых значительных произведений русской словесности.


(10) Плагиат – это термин которым принято называть акт присвоения чужой работы или идеи с целью получения собственной материальной или нематериальной выгоды. Так под подобное заимствование может попадать письменный материал, устная речь, произведения изобразительного искусства, музыка, научные работы. Простыми словами, плагиат – это воровство материала у настоящих авторов или правообладателей. Как правило, плагиаторы используют заимствованный материал выдавая его за свой в надежде что реальный автор не узнает об нарушении его прав.

 
(11) Анабиоз – временное замедление или прекращение жизненных процессов в организме под воздействием внешних или внутренних факторов. При этом жизненные процессы, такие как дыхание, сердцебиение и другие, замедленны настолько, что могут быть обнаружены только с помощью специальной аппаратуры. Некоторые живые существа способны впадать в анабиоз в неблагоприятных для их жизни условиях (опасность, холод, голод).


(12) Пройти через огонь, воду и медные трубы – пройти испытания, трудности, лишения и жизненные потрясения (вода и огонь), затем испытание славой (медные трубы).


(13) Мерило – мера, критерий, стандарт. Признак, свойство, на основе которого можно определить, оценить что-то.