То, что забирает лес

Этот дуб называли Костяным королём. Он рос посреди Чёрной пади, там, где даже в ясный день под ногами не просыхала земля. Старики обходили это место стороной, а охотники не ставили поблизости силков. Если спросить почему, каждый отвечал по-своему. Одни говорили, что в корнях лежат кости пропавших людей. Другие уверяли, будто по ночам слышали из-под земли голоса. Старик Еремей на такие разговоры только качал головой.
— Кости — ещё не самое страшное, — сказал он мне однажды. — Земля их со временем принимает. А память так просто не отдашь.
Еремей знал лес лучше любого человека в наших краях. Он мог найти дорогу в непроглядной темноте, отличал по запаху близкий дождь и однажды провёл трое суток в чаще, когда после метели исчезла старая тропа. Но о Костяном короле он рассказывал неохотно. Стоило мне завести речь о дубе, старик замолкал и начинал смотреть в окно, будто проверял, не стоит ли кто за стеклом.
В ту ночь я отправился в Чёрную падь не из любопытства. За несколько недель до этого пропал мой младший брат. Он ушёл в лес за хворостом и не вернулся. Мы искали его до темноты, прочёсывали знакомые тропы, звали по имени. На третий день собаки отказались идти дальше оврага. Там, среди мокрых папоротников, нашли его топор. Больше ничего.
Перед самой смертью, когда Еремей уже почти не вставал с постели, он подозвал меня к себе.
— Если хочешь узнать, куда он делся, иди к дубу, — прошептал старик. — Только не вздумай звать брата, как бы хорошо ты ни услышал его голос. И в середину ствола не смотри. Оно знает, за что человек держится. Сначала покажет тебе самое дорогое, а потом заберёт.
Я тогда не поверил ему до конца. Но когда Еремей умер, слова его не давали мне покоя. Я собрался ещё до рассвета и взял с собой фонарь, нож и старую куртку брата, которую нашёл дома за сундуком. Мне казалось, что если дерево и впрямь что-то знает, то эта вещь поможет мне понять, что с ним случилось.
До Чёрной пади я добрался, когда небо уже начало светлеть. Туман лежал в оврагах, стелился между деревьями и цеплялся за кусты. Чем дальше я шёл, тем труднее становилось дышать. От земли тянуло сыростью, прелыми листьями и каким-то металлическим запахом, словно неподалёку долго держали в воде старое железо.
Поначалу я слышал под ногами каждый хруст. Потом звуки стали глуше. Вскоре я перестал различать даже собственные шаги. Лес вокруг не исчез, но сделался чужим: знакомые деревья стояли не на своих местах, а тропа то сужалась, то уходила в сторону, хотя я точно помнил, куда должен идти.
Я уже хотел вернуться, когда сквозь туман проступил ствол.
Дуб был огромен. Двум взрослым мужчинам не хватило бы рук, чтобы обхватить его. Кора вздулась буграми и глубокими трещинами, местами почернела, будто дерево когда-то обгорело изнутри. На толстых ветвях не осталось ни одного листа, хотя вокруг ещё держалась осень. Они изгибались над землёй, и некоторые почти касались её концами.
Я остановился в нескольких шагах. Не знаю, чего ожидал увидеть, но точно не этого. Дуб казался старым и больным, однако в нём чувствовалась такая сила, что подойти ближе было страшно. В его присутствии я вдруг ощутил себя незваным гостем, который вошёл в чужой дом и не снял обувь.
За стволом светлело небо. Между ветвей висело бледное солнце. Оно не согревало и не разгоняло туман. Его тусклый свет ложился на корни, выступавшие из земли, и те казались длинными костями, разбросанными после давней битвы.
Я вспомнил слова Еремея и отвёл глаза от тёмной расщелины посреди ствола.
Сначала ничего не происходило. Я слышал только собственное дыхание. Потом из глубины дуба донёсся тихий скрип. За ним последовал другой, более протяжный, и мне почудилось, что внутри дерева кто-то ворочается во сне.
Я сделал шаг назад.
— Ты пришёл за ним, — произнёс знакомый голос.
Я узнал его сразу. Так говорил мой брат, слегка усмехаясь в конце фразы.
— Где он? — спросил я.
Голос раздался снова, теперь ближе:
— Здесь. Ты ведь сам пришёл.
Мне хотелось броситься к стволу, обойти его, заглянуть за корни. Но предупреждение Еремея удержало меня на месте. Я не стал звать брата. Вместо этого достал из кармана его куртку и сжал в руках.
Ткань была холодной и влажной. Я вдруг вспомнил, как брат носил эту куртку прошлой зимой, как жаловался на прореху в кармане и смеялся, когда я обещал зашить её вместо него. Воспоминание было таким ясным, что на мгновение я даже почувствовал запах дыма от нашей печи.
И тут запах исчез.
Я попытался вспомнить лицо брата, но перед глазами возникли лишь отдельные детали: светлые глаза, улыбка, привычка щуриться на солнце. Я помнил, как он кривил губы, собираясь сказать что-нибудь обидное, и как потом смеялся, если я сердился. Но представить его целиком не удавалось. Я сжал куртку крепче, словно она могла помочь мне удержать то, что ещё оставалось в памяти. Не помогло.
Из ствола донёсся тяжёлый вздох.
Теперь я понял, что имел в виду Еремей. Дубу не нужна была моя кровь. Он забирал то, что нельзя было вырвать из рук или спрятать в доме. Воспоминания уходили из меня без боли, и это было страшнее всего. Я чувствовал потерю, но уже не мог толком вспомнить, что именно теряю.
На коре медленно проступили очертания лица. Сначала я различил лоб и впалые щёки, потом закрытые глаза. Это было лицо брата. Он выглядел так, как в последний раз, когда я видел его у нашего дома, — молодым, здоровым, немного сердитым из-за пустяка.
Я едва не шагнул к нему.
Но лицо открыло глаза, и я увидел, что они неподвижны, как два тёмных сучка. Улыбка тоже была неправильной: губы растянулись, а взгляд остался пустым.
— Ты долго шёл, — сказало дерево его голосом.
Корни под моими ногами шевельнулись. Один из них приподнял слой мокрых листьев, другой медленно потянулся в мою сторону. Я отступил, споткнулся и упал на колено. В ладонь впилась острая ветка. Боль вернула меня в себя.
Я вскочил и побежал.
Сзади меня звали. Сначала голосом брата, потом голосом матери, умершей много лет назад. Она произнесла моё детское прозвище — так она звала меня только дома. Я не слышал этого прозвища с тех пор, как мы все жили под одной крышей. Я почти остановился. Почти обернулся.
Но перед глазами снова возникло лицо на коре, и я побежал быстрее.
Лес не хотел меня отпускать. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Туман забивал горло, и несколько раз я падал, поднимаясь уже не сразу. Я не знал, в какую сторону бегу. Просто продолжал двигаться, пока впереди наконец не показалась знакомая просека.
Когда я выбрался из Чёрной пади, солнце уже поднялось над деревьями. Я долго лежал в траве, не в силах отдышаться. Потом достал из кармана куртку брата. Она была разорвана, испачкана землёй, но я всё ещё держал её в руках.
Я пытался вспомнить его голос. Не тот, что звучал в лесу, а настоящий — домашний, живой. Не смог. Помнил наше детство, помнил, как мы делили одну комнату и спорили из-за дров у печи. Но его лицо больше не возвращалось. Сколько я ни старался, память оставляла только смутный силуэт.
С тех пор я не хожу в Чёрную падь. Куртку храню в сундуке и иногда достаю её, надеясь, что вместе с ней вернётся хотя бы одна мелочь: улыбка, привычка, звук шагов на крыльце. Пока не вернулось ничего.
А Костяной король стоит на прежнем месте. Охотники по-прежнему обходят его стороной, а в туманные утра из пади порой доносятся голоса. Кто-то слышит плач, кто-то — зов близкого человека. Я больше не прислушиваюсь.
Теперь я знаю, почему Еремей не любил говорить о дубе. Страшнее всего не то, что он может забрать у тебя дорогого человека. Страшнее, что однажды ты забудешь, за что так отчаянно хотел его вернуть.
И всё же иногда, просыпаясь среди ночи, я слышу голос брата. Он зовёт меня издалека, будто стоит у двери и ждёт, когда я открою.
Я лежу неподвижно и не отвечаю.
Потому что уже не помню, как звучало его настоящее имя. А Костяной король, должно быть, помнит.