Man on the Run, часть вторая

Man on the Run (первая премьера в феврале 2026-го) – возможно лучший документальный фильм о Маккартни и его группе Wings. Один из самых интересных моментов – об эгоцентрике и диктаторе сэре Поле. Ярлык общепризнанный.

Два часа картины с неизвестными прежде кадрами из домашнего видео Пола и Линды, воспоминаниями разных лет всех сопричастных к той истории 70-х отображают истину, о которой я догадывался и прежде. (Вы не спешите сейчас, если дошли до второго абзаца – вот и я не буду).

Контекст первой половины 70-х для Маккартни – самый проигрышный из всех экс-битлов. Это он (и Линда, разумеется) развалили группу, констатировав случившееся де-факто (семью месяцами ранее!) первыми для СМИ. Это он поспешно записал сыроватый сольник на четырёхдорожечном домашнем пульте – старт карьер Леннона и Харрисона сразу обозначил обоих художниками, способными обойтись и без прежней группы. Это он, наконец, вёл не рок-н-ролльный образ жизни – семья, дети, ферма в Шотландии, записывая сентиментальные песенки, опоздавшие на полтора десятилетия. В общем, продержится пару лет, если вспомнит былые хиты.

Потом появляются новые звёзды – Марк Болан, Дэвид Боуи, Queen, а Led Zeppelin начинают царствовать ещё в эпоху записи Abbey Road. В неполные 30 лет Пол Маккартни – неудачник, потерявший The Beatles и мещанствующий на ферме в Шотландии – клочок земли с деревянной хибарой, что прекрасно показано в кадрах из 1970-го. Как афористично сказано в фильме, в тот период у него два союзника: Линда и чистый лист бумаги.

Здесь встаёт вопрос о земной справедливости. Человек, который был против «развода» более остальных, из последних сил всех объединял в конце 60-х, получает клеймо персонального виновного и приговор о творческой несостоятельности. Пока Джон и Джордж, с беспроигрышным паблисити, сбрасывают старые меха и сразу преуспевают в новой жизни.

Справедливости нет. Есть зёрна веры – попробовать сочинить мелодию, записать песню, впервые задуматься об альбоме. По сути, Пол возвращается к временам ливерпульского детства, когда он сидел на берегу Мерсисайда с братом Майклом и спрашивал отца: что там, за рекой?

Там была совсем иная жизнь, невозможная для детей из рабочих семей. И путешествие вслепую – если на него решился.

Дальше Маккартни делает вещи, противоестественные при его низком старте начала 70-х годов. Он отказывается угадывать ожидания публики и не эксплуатирует славу The Beatles, при всём огромном вкладе не только в группу, но и в Искусство 60-х. Он приводит в новый ансамбль жену Линду – «мы любим друг друга, и это достаточное основание». Он пишет альбом Ram, признанный значительно позже, а тогда разнесённый и даже высмеянный критикой за вокал Линды. Наконец, собрав первый состав Wings, Маккартни отказывается от шоу в Мэдисон Сквер Гарден, куда его зовут больше по старой памяти и из любопытства.

Здесь – один из самых интересных моментов «о диктаторе Макке». Даже верный Полу в группе все семидесятые Дэнни Лэйн признаёт: это его проект, и объективность не зависит – ни от попыток Маккартни создать демократию, ни от обид Дэнни Сэйвелла и Хенри Маккалоха, бросивших группу прямо перед отлётом в Нигерию для сессий записи Band on the Run.

На Маккартни всё равно смотрят как на большого босса. Простота в общении и поведении ничего не меняет. Когда Сэйвелл и Маккалох покидают Wings, оба обличают Пола в диктатуре, не желая становиться инструментами в его руках.

Но это неизбежность для обоих, типичных рокмэнов той эпохи, но без способностей дополнить Маккартни или сочинить нечто своё. Обижаться не на что, и Пол позволяет себе единственный упрёк в их адрес – если вы задыхаетесь от творческой несвободы со мной, создайте свою группу, которая станет лучше Wings.

Демократия – роскошь для равных талантами, душевно и духовно созвучных. Эгоцентризм Маккартни держит Wings в мейнстриме музыки 70-х и (помимо всего прочего) позволяет Дэнни Лэйну стать миллионером. Такова реальность: группа – это и есть он. В том числе, истина до буквализма – он один способен сыграть на всех инструментах.

Маккартни, задолго до нынешних лет, вчистую выигрывает этот марафонский забег в Искусстве. В интервью середины 70-х (успешные продажи дисков, мировой тур) его поздравляют с возвращением. Он едва заметно усмехается: возвращение – это прекратить ежедневную выпивку на ферме в Шотландии первые два месяца добровольного затворничества и наиграть на акустике пару мелодий. Обучить супругу клавишным и совершить лучший звонок в семидесятые – отставному музыканту The Moody Blues Дэнни Лэйну. И придумать название группы при ожидании в холле больницы во время родов дочери Стеллы.

Остальное – вопрос времени. В финале фильма, вспоминая трагедию 8 декабря 1980-го сын Джона Шон рассказывает, что в отрочестве ему осталась коллекция пластинок отца. Там были диски Wings, и заметно, что конверты много раз брали в руки, а пластинки прилично запилены иглой.

Конечно. Я и не сомневался. Таков уж Джон. Никогда бы в этом не признался, исключая пару скупых комплиментов.