Тайны щучьего зуба Гл 14. Эликсир покоя

Глава 14. Эликсир покоя

Иду следом за Виктором, и борюсь с одолевающим меня чувством стыда перед ним. Вижу, как он уже устал от моей трусости, от моей «поехавшей крыши», в то, что верю в реальность сказок ханты-манси: Менква – снежного человека, Чохрынь-ойку – «Стрекозу-старика», лешего Тату, водившего меня вокруг избы. А сейчас Ойку...

– А ты его видел? – Спрашиваю у Петровича, не называя имени, о ком спрашиваю.

– Это его мир.

– В смысле? – Догоняю Груздева.

– Ваня, мы здесь гости!

– Петрович, ты мне это повторяешь уже не первый раз. Ты, считаешь, что я уже
того, да?

– И я того, – Виктор, резко остановившись, обернулся ко мне. – А я тебя, зачем с собой взял сюда, а?

– Ага, нашел вещь.

– От-дох-нуть. Ваня, отдохнуть. Или уже устал?

– Извини.

– Да, и я устал от этого переезда. Но все уже, мы приехали до-мой.

– Я до-ма! – поддерживая предложенный им настрой, громко сказал я. И, приложив к губам свернутую ладонь в виде рупора, повторил. – Я дома! Дом-м, дома-а. А эха не слышу, Петрович. Где оно?

Он в этот момент поднял указательный палец.
Ооо-мммааа, – услышал я удаляющийся звук.

– Я дома! Дом-м, дома-а.
Ооо-мммааа, мааа.

– Это эхо? Петрович, это же эхо!
Ооо-мммааа, мааа.

– Нет, ты слышал, Петрович?
Ооо-мммааа, мааа.

– Как так? Петрович?
Ооо-мммааа, мааа.

– Оно, что, живое? Петрович, Петрович, да куда ты? Погоди.
Ооо-мммааа, мааа.

Петрович пошел, прибавляя шагу, и я – спотыкаясь, хлюпая водой, пытался не отставать от него.
Ооо-мммааа, мааа.

Оно, что, издевается надо мною это Эхо? Оно живое?
Ооо-мммааа, мааа.

– Ваня, – Груздев замедлив шаг, остановился, и, подождав меня сказал. – Посмотри, какая красота, – и, показывает на пень плотно обросший брусникой. Каждая ее гроздь налилась соком. Ягоды в ней крупные, почерневшие. – На, возьми кулек, набери на «пятиминутку». Только ни шагу от избы, – и указывает подбородком в сторону стоящего перед нами дома. – Темнеет уже.

Наслаждаюсь вкусом брусники. Кислинка осталась, но сахара в ее соке больше. И, что заметил, напрягаю слух, чтобы услышать, не вернулось ли эхо. Я такого еще не встречал, чтобы на один клик, Эхо так долго солировало, разнося мой звук в одной и той же интонации. Да разве такое может быть? Да, слышал, что повторяло и повторяло, но, разве такое может быть?

Наполовину наполнив брусникою кулек, посмотрев на ягодные заросли у пня, и невольно вздрогнул: создается впечатление, что ее еще и не собирал здесь. Она, якобы, еще не тронута. Оранжевый свет от лучей солнца отражается на бочках брусничных гроздей. Как такое может быть?

Тороплюсь в избу, глянув под ноги, притормозил, и рассматриваю бочонки молодых маслят, рассыпавшихся на земле. Трогаю пальцами одного из них, твердая картошечка. Колупнул его ноготком, вывернулся своим бочком из земли. Развернул его, под юбочкой шляпки разорвалась кожица и просматривается темно-золотистый цвет гриба. А его бочок блеснул маслянистым цветом в лучах солнца.
Взяв его с собою, бегу в избу.

Оставив на столе ягоду, беру большой пакет, и, вытрусив из него свое нижнее белье, бегу с ним назад, по дороге разламывая ножку гриба. Червивая. Ну и ладно.

– Петрович, где ты?

– Здесь, – откликается.

Смотрю на него, и – не понял. Держит в руках зеркало, по размеру с книжку, и протирает его.

– Это зеркало?

– Как видишь. Смотри. Одно стоит здесь, – указывает на полочку-плаху, сделанную из продольно распиленной толстой ветки. – Второе, вернее, первое у двери, – показывает на ветвистую сосну и на первой ее ветке у ствола – зеркало. А третье там, со стороны окна.

– И к чему они здесь стоят?

– Для чего? – Поправил мой вопрос Груздев. – Это ты узнаешь ночью, когда по малому или по большому захочешь сходить, в смысле – в туалет. Под ногами у нас доски, это дорожка в туалет. Иди за мной и запоминай.

За углом избы коряга, оббитая со всех сторон такими же плахами, как и полки для зеркал. Со стороны окна, в ней сделано седалище в виде раковины уборной.
Полукруглое, деревянное. Виктор показал рукой чуть выше, на ящик, заполненный зеленым мхом. Свежим.

– Так называемая туалетная бумага, она растет там, у пристани. Заготовить его нужно не забыть, как пить дать. Садись на унитаз, не бойся, выдержит и слона.

– А внизу, что? Шум воды, слышу.

– Так и есть. Наша изба стоит на камне, скальном, а здесь трещина, внизу, под ней, русло ручья от того самого родника, в котором мы только что воду с тобою набирали.

– Витя, а запахи, ну, наши испражнения, медведи…

Смеется.

– Ну, может на минутку-другую подержатся, и ветерок их унесет, а испражнения? Глянь туда, – указывает на отверстие.

Заглянул в него. Трудно сказать, ну, где-то метра три-пять до ручья. Трудно определить, и не из-за того, что не хватает света, а из-за того, что пар или туман покрывает русло воды.

– Догадался?

– То есть, ты хочешь сказать, что влага здесь стоит постоянно и на ветках и на камнях не задерживается жидкости наши и ее запахи? Так!

– Садись, пять!

– А причем здесь зеркала, Витя?

– От свечи свет передают отражение друг на друга, и освещает им доску, по которой из избы пойдешь на горшок, и – обратно. Понял? Как пить дать.

– Свечи?

– Да, перед тем, как идти в туалет, зажжешь их, они стоят на столе у окна.

– И, это правда?

– Потерпи, как стемнеет узнаешь. Ваня, научил этому нас Батько, лет сорок назад.

– Батько?

– Я же тебе рассказывал, что нашего бригадира мы звали Батькой. Это он нашел и с нами обустроил то и это места.


– 2 –

Я почистил грибы, промыл их. Кастрюлю, в которую залил немножко воды, поставил на печь. Мельчу грибы и бросаю их в нее. Во второй кастрюльке – ягоды, вот-вот начнут томиться в воде. Но, пока, еще рановато, железо печи еще не нагрелось до розового, как говорится, каления, оно пока еще только темнеет. Интересно, какого цвета были эти кастрюли, наверное, цветными, а не черными, как сейчас.

Легкий печной дым, стоящий внутри избы, потихоньку стал рассеиваться, оставляя во рту прогорклость. Слезки, защищавшие от него глаза, уже перестали выделяться. Но дыму было не по силам справиться с неприятным запахом кислого пота, пропитавшим насквозь мою одежду. Причина этому одна, она на мне, а не лежит где-то в стороне от меня.

Виктор достал из своей сумки кулек с сухой рыбой, вытащил из него шурогайку. Отломал ее хвост и установил зубастую вниз головой в консервную банку. Потом, с помощью охотничьей спички, поджег ее хвост. Огонь не сразу перекинулся на сухое мясо рыбы, сначала заскворчал, потом затрещал и потихонечку охватил его. Жир, появившийся на краях шкурки, загорелся, звонко потрескивая. Дымок, сначала потянувшийся ровной трубкой вверх, колыхнулся сквознячком в сторону, и потянулся в сторону полуоткрытой двери.

Загляденье. В избе стало светлее. К немножко прогорклому запаху дыма, подмешивается запах вареных грибов.

Через минут двадцать, в наших железных тарелках появились вареные грибы, политые брусничным соусом – пятиминутки. Для человека, никогда не пробовавшего такого блюда, советую это сделать. Через минутку, распробовав вкус грибухи, будете с возрастающим удовольствием его кушать, как сейчас это делали мы с Витькой: с хрустом, пережевывая маслята с еще не лопнувшими шариками брусники.

Воздух в избе нагрелся. В кастрюлях на завтрак ничего не осталось. И, что не менее интересно, за время ужина мы с Витькой не обмолвились ни словом. На это и внимания не обращали даже, у каждых столько своих мыслей в голове, а может, их и не было. Это по себе сужу: ел, ни о чем не думая.

А когда прихватило в низу живота, торопливо поднялся и направился к выходу.

– Ваня, погоди, – остановил меня Петрович. ¬– Совсем темно за окном. От горящей щуки идет свет неяркий. Поэтому зажги еще и свечу в придачу, – показывает мне на стеклянную банку с обычной восковой свечой. – Это совет. Две свечи, больше света…
Выбегаю за дверь и, остановился. Во дворе темно, хоть глаза выколи. Через три-пять секунд, глаза начинают привыкать к темноте, увидел легкое освещение деревянной дорожки к туалету, о которой говорил Виктор. По ней иду, за поворотом освещение немножко ярче. С боязнью, держась обеими руками за ветки, присел на «унитаз»…

Мох, прекрасный заменитель туалетной бумаги.

– 3 –

Сняв обувь, залезаю с ногами на нары, и укладываюсь спать.
Виктор достал с полки пол-литровую банку и, сняв с нее капроновую крышку, достает из нее два камушка. Я взял один из них и, поразился его красотой. Это не камень, а какое-то знакомое застывшее жидкое стекло, с которого легонько отражаются блики от света свечи.

– Что-то знакомое, – смотрю на Груздева.

– Ваня, это же живица, что не узнал?

– Тю ты, точно. Как пахнет она, – с наслаждением вдыхаю в себя ее запах.

– Я люблю ее сосать перед сном. Успокаивает нервы, снимает все напряжение, сны хорошие приносит. Батько называл ее эликсиром жизни. Не знаю, как тебе, а мне нравится ее сосать, как конфетку. Хочешь, попробуй, – и, положив свой кусочек себе в рот, стал причмокивать.

Сделал то же самое и я. Задув свечи, удобнее улегшись, смотрю в потолок.
Мерцание огня в печи, играло на нем и стенах избы. Я безотрывочно смотрел на них, погружаясь в покой. Попавшаяся на глаза открытая зубастая пасть, привлекла внимание. Пасть, что ли это? Какая-то знакомая, чья? Случайно не духа какого-то? Нет, не волчья она, и не медвежья. А чья?

Вспомнились слова Виктора о том, что живица, когда ее сосешь, успокаивает. Это хорошо, так хочется спать, сил нет. А что это за пасть?

Проглотив смолу, я вспомнил, что живица успокаивает, а та пасть, видно, поэтому и не может кинуться на меня, живица меня защищает от нее…