Горячие игры холодных сердец. Глава 63

                Глава шестьдесят третья

   Она прокричала эти слова с такой быстротой и уверенностью, что он не успел вставить ни слова. Эти слова – произнесённые коротко, но ясно – как удар кинжала пронзили его в самое сердце. Он так и сидел в оцепенении с прижатой к уху трубкой. Она давно уже издавала гудки, но он не слышал их. В ушах стояли слова: «Кого я послала на ***, тот мёртв для меня… мёртв… для меня… мёртв… мёртв… Кого я послала на ***, тот мёртв… мёртв… для меня… тот мёртв для меня…»
   – А-а-а-а-а… – взвыл Данилов, отбрасывая трубку и хватая голову дрожащими от прилива ненависти и отчаяния руками. Опустившись на стол, он так и застыл в этом положении, закрыв холодными ладонями уши, будто пытался заглушить пронзившие его сознание слова. Посидев минуты две, он снова откинулся на спинку кресла, приподнял руку, сжал ладонь в кулак – так что захрустели костяшки пальцев и в отчаянии принялся бить себя кулаком по лбу, будто пытался выбить из себя только что услышанные слова.
   – Значит я мёртв для тебя… – кричал Данилов, облокотившись на спинку кресла и закрыв глаза. – Мёртв…
   Его сердце снова охватил холод мрака, а душу опалило отчаяние – он чувствовал себя так, словно чья-то безжалостная рука – шутки ради – бросила в него грязный ком снега, отчего он ощущал унижение и желание отомстить. Отомстить – е й – за те слова, что она бросила в него этим грязным комком.
   Наконец, он открыл глаза; перед ним предстало грязное пятно на потолке – в том месте, где ещё недавно «зависал» поэт Кулешов. Он пытался разобрать, что это за пятно, но, слезящиеся от волнения и усталости глаза – ничего не видели. Он снова закрыл их. Хотелось курить, а ещё больше – выпить. Что он и сделал. Стоя над столом, Данилов цедил из стакана, тупо смотрел на горящий экран ноутбука, на валявшийся тут же телефон со свисающей с краю трубкой – пытаясь собраться с мыслями, и успокоиться. Теперь было понятно: с Верой покончено. Навсегда. Эта мысль закралась в голову так неожиданно, что он почти смирился с ней. Покончить с ней – было единственно верным для него решением.
   Отставив стакан, он прикурил сигарету и медленно прошёлся по комнате, собирая валявшиеся на полу бумажки (записки от Салбиной) и бросая их на каминную полку. Под ногами хрустело стекло от разбитой рамки, на что он не обращал внимания. Чувствуя холод, он присел к камину, раскрыл решётку – поленья давно прогорели и теперь лежали чёрной золой – отчего Данилов испытал тоску и  желание бежать из этого места. И как можно скорее. Но куда?
   Чтобы чем-то занять себя он решил растопить камин – уже взял лежавшее справа на подставке полено, и собрался положить его на решётку, когда услышал торопливые шаги, раздавшиеся в коридоре, а затем в дверь постучали.
   – Входите. Открыто, – крикнул Данилов, медленно поднимаясь на ноги.
   Дверь распахнулась; и в номер вбежал высокий худой старик в кожаном плаще, чёрных штанах и сапогах с широким голенищем. Данилов сразу узнал его.
   – Беда, пан… С пани Ирэнкой, – с волнением в голосе произнёс поляк, повернув голову в сторону стоявшего у камина с поленом в руках Данилова.
   – Что с ней? Её убили? – спросил Данилов, не скрывая сарказма – эта надменная девица до сих пор хранила в его памяти неприятные впечатления.
   – Господь с вами, пан, – перекрестившись, изрёк старый поляк, чьи зачёсанные назад чёрные волосы отливали синевой, а маленькие глазки-щёлочки под кустистыми бровями бегло оглядывали номер, словно пытались обнаружить следы пребывания в нём его хозяйки.
   – Тогда объясните, что случилось, – сказал Данилов, отбрасывая полено и возвращаясь к столу. – Выпьете? – предложил он, уже наполняя бокалы. Заметив лежавший посреди стола телефон со свисающей на пол трубкой, он взял его, аккуратно положил трубку и вернул аппарат на место.
   – Трошки, пан, – ответил старик, сильно смущаясь.
   – Трошки, так трошки, – улыбнулся Данилов налив для гостя половину бокала; он знал, что означало слово «трошки», то есть – «немного», «чуть-чуть». – ПрОшу, пан, – всё с той же издёвкой проговорил Данилов, подавая гостю бокал. Тот, подойдя к столу – взял бокал и, осушив его одним глотком, смачно крякнул, после чего поставил на стол и отёр губы рукавом плаща. Устроившись в кресле, Данилов внимательно наблюдал за ним.
   – Закусывайте, пан Добчиньский, – предложил Данилов, кивнув на тарелку, на которой ещё лежала кое-какая снедь оставшаяся со вчерашнего обеда.
   – Dziekuje, панове! – поблагодарил поляк, свернул ломтик колбасы и, отправив его в рот, медленно разжевал, покряхтывая от удовольствия. – Это что за вино, пан?
   – Вино? Это, дорогой пан с виноградников Шатору! – издевался Данилов над старым поляком. – Его мне специально доставляют из Парижа!
   Появление в его номере поляка – успокоило его и дало возможность на время забыть всё то, чем он жил последнее время.
   – Пан изволит шутить, – догадался старик. – Разумею.
   – Ладно, выпили, закусили, а теперь рассказывайте, что там стряслось с вашей графиней, – раскачиваясь в кресле, произнёс Данилов. – Садитесь вон туда, и рассказывайте, – он указал на кресло, что стояло справа от него, и принялся ждать, когда поляк начнёт говорить – «беда» случившаяся с графиней де Морье страсть как заинтересовала его.
   – Спасибо, пан, я уж лучше постою, – отвечал поляк, переминаясь с ноги на ногу.
   – Хорошо, как знаете, – согласился Данилов и с нетерпением в голосе добавил: – Ну, я вас слушаю.
   – Украли… – разведя руки в сторону, выкрикнул поляк, да с таким отчаянием, что Данилов испугался, как бы старику не сделалось плохо.
   – Что, украли? – не понял Данилов.
   – Пани Ирэнку, – с тем же волнением в голосе пояснил поляк, при этом пошарив взглядом по полу, словно искал свою хозяйку на мягком ковре, на котором стоял.
   – Не понимаю. Объясните же толком, что произошло, – говорил Данилов, вцепившись руками в подлокотники кресла.
   – Ага, – промычал поляк, мотнул головой и начал свой рассказ: – Ну, стало быть, пошёл я пОутру на базар: пани Ирэнка приказала купить свежего мяса и овощей… Так и сказала: «А ну, старый дурак, беги на рынок, да купи мяса и овощей…» У них, как я понял, сегодня должна состояться встреча с каким-то важным паном…
   – Слушайте, ближе к делу, – торопил Данилов, наливая себе очередную порцию.
   – Вот я и говорю… – продолжал старик – Прихожу, значит, на рынок, беру свежевырубленной баранины, а затем направляюсь к зеленщику, стало быть – отовариться зеленью. А тут, как на грех пани Брехалова сцепилась с паном зеленщиком… Ну, думаю, если уж пани Брехалова чего заподозрила, тут уж её сам чёрт не переубедит… Запоздал я очень – вот в чём беда, пан! А всё из-за этой пани Бре…
   – Да перестаньте вы тянуть резину, – прокричал Данилов, теряя терпение. – Давайте ближе к делу.
   – Ага, – снова кивнул поляк и, путаясь в словах, продолжил: – Ну, воротился я с базара, трошки припоздав, а всё из-за этой пани Брехаловой – черти её забери… Вот, стало быть: воротился я с базара и бегом к Машеньке: наказываю, чтобы скоренько занялась обедом, уже и покупки на стол выкладываю, а она и говорит мне: «Сперва, пан Гжегож, я подам завтрак мадам, ну, а после и за обед примусь, – поляк замолчал, переводя дух.
    Промокнув платком выступившую на лбу испарину, он заговорил снова: – Только Машенька вышла… с подносом… как слышу, подъехала к дому машина… Неужто, думаю, гость пожаловал? Глянул в окно… слышу шум в передней… Выхожу и вижу: ворвались в дом двое панов, да такие здоровенные… Один ринулся в гостиную, а второй, как долбанёт меня по шее, так я на пол и повалился, а он давай вязать меня по рукам и ногам, приговаривая: «Лежи и не рыпайся старый хрыч, иначе худо будет». Как только он меня связал, вижу уже, и второй возвращается, да не один, а с пани Ирэнкой и Машенькой. Держит их сердешных на своих могучих плечах: одну с одной стороны улОжил, вторую – с другой. Пани Ирэнка визжат, упираются, кулачками по спине бьют, да грозят чего-то, я уж не разобрал, ибо подумал: всё, пОмру я, старый грешник здесь, на этом вот месте, дабы, как удар уж больно сильный пришёлся. Правда, ещё додумать успел: я-то ладно, старый уже, жисть можно сказать прожил, а с ними бедняжками что станется… – на этом поляк снова прервал свой рассказ.
   Заметив, что старик замолчал, Данилов, находясь под впечатлением от услышанного, спросил:
   – Из ваших слов я понял, что графиню и её служанку выволокли из дома, бросили в машину и увезли?
   – Точно! Так и было: вынесли, кинули в багажник и увезли, – подтвердил поляк, от волнения потирая ладони и промокая платком испарину – выступившую на лбу и на шее.
   – Кроме вас, служанки и графини – в доме ещё был кто? – выждав паузу, спросил Данилов.
   – Нет, пан. Только я и пани Ирэнка с Машенькой, – отчеканил поляк, топчась на месте.
   – А вы в это время лежали связанным, так? – уточнил Данилов, задумчиво глядя в пол.
   – Точно, так! – снова подтвердил поляк, поглядывая на бутылку – он явно хотел промочить горло, но спросить не решался.
   – В таком случае, как вы освободились? – спросил Данилов тем тоном, каким следователь допрашивает подозреваемого.
   – Так меня, пан листонозц развязал, – ответил старик, по-детски смущаясь.
   – Кто?
   – Пан listonosz…
   – Это ещё кто?
   – Позтчтальон… как это по-русски… – ещё больше волнуясь, произнёс поляк.
   – Почтальон? – догадался Данилов.
   – Да, верно, пан!
   – Он что-то принёс? Газеты, письма? Ну, же, говорите.
   – Так точно-с. Принёс пичмо для пани Ирэнки.
   – Письмо?
   – Курнверт…
   – Конверт?
   – Dokladnie!
   – Так конверт или письмо? говорите толком.
   – Не разумею, пан, что вы хотите сказать…
   – Беги в дом графини и найди этот конверт… – прокричал Данилов с нетерпением в голосе. Письмо, адресованное «пани Ирэнке» – могло пролить свет на её похищение – подумал Данилов.
   – Зачем бежать? Оно со мной.
   – А? А ну-ка, давай его сюда, – Данилов, вытянув руку, резко подался вперёд.
   Старый поляк опустил руку в карман плаща и извлёк конверт, который тут же перекочевал в руки Данилова. Прежде чем вскрыть его, он посмотрел на обратный адрес – кроме адреса графини, на конверте больше ничего не было. Данилов быстро вскрыл его, развернул сложенный вдвое лист и прочитал отпечатанный на принтере текст:

   «Дорогая Ирэн!

   По Вашей просьбе, я навёл кое-какие справки у людей, более осведомлённых, нежели я – Ваш покорный слуга – и, смею заверить Вас, что по данному делу (а именно – в отношении этих людей) не удалось найти никаких более-менее удовлетворивших бы Вас зацепок, ибо, эти люди очень хитры и опасны, и я бы не советовал Вам связываться с ними, а тем более – вставать у них на пути.
   Но, если моё предложение Вас не устроит и, Вы, по каким-то своим собственным соображениям, не отступите, то единственный, на кого бы я посоветовал Вам обратить внимание – это тот jeune garcon. Помните, я раз уже намекал Вам на него. Он, повторяю, как мне думается, каким-то образом связан с ними; прямо, или косвенно, но он должно быть, в курсе того, что Вас интересует. Но предупреждаю: будьте осторожны!

                Ваш преданный друг, Поль Ланже.

   – Что это значит? Вы понимаете что-нибудь? – спросил Данилов, прочитав письмо, после чего протянул лист стоявшему перед ним поляку, который внимательно и как-то хитро, наблюдал за ним. – Читайте, может, вы чего разумеете, – Данилов ещё не окончил фразы, когда лист вновь оказался в руках старика. Приблизив его к подслеповатым глазам, он всмотрелся в текст, едва шевеля губами, будто читал по слогам.
   – Вы понимаете что-нибудь? – спросил Данилов, когда губы старика замерли – это говорило о том, что он кончил читать.
   – Нет, пан, чего не разумею, того не разумею, – продолжая держать лист перед глазами, ответил поляк.
   – Поль Ланже – по-моему французское имя, – говорил Данилов. – Он француз? Вы его знаете?
   – Это, должно быть, тот пан, что приходил к пани хозяйке, – ответил поляк. – Да, должно быть это он, – последние слова, поляк произнёс, как бы размышляя вслух, после чего развёл руки в стороны и пожал плечами.
   – Припомните, когда в последний раз она встречалась с ним?
   – В прошлом месяце, пан, он приходил к пани Ирэнке на обед.
   – О чём они говорили?
   – Говорили?
   – Когда вы подавали ужин, вы должны были слышать, о чём они говорят.
   – За кого пан меня принимает? – обиделся старик. – Я порядочный дворецкий и не вмешиваюсь в дела хозяев.
   – Напрасно. Сейчас бы вы, по крайней мере, знали, где ваша хозяйка, – заметил Данилов с кривой усмешкой на губах.
   Повисла пауза. Раскачиваясь в кресле, Данилов размышлял; облачённая в чёрный плащ фигура старого поляка грозно возвышалась над ним; сейчас он стоял, почти не двигаясь, будто ожидал дальнейших вопросов, но Данилов не торопился прервать молчание; в голове вертелись его слова, а именно – рассказ о похищении его хозяйки и её служанки и текст, прочитанного им письма, из которого он заключил следующее: эти двое – графиня и поляк – что-то замышляют, как в отношении его, так и в отношении Веры. Мысль о Вере, снова заставила его вспомнить ту страшную фразу – брошенную ему с такой злобой, что он невольно поморщился, как если бы его обдало холодом.
   Наконец поляк прервал паузу. Шаря тупым взглядом по полу, он произнёс:
   – Я думаю, пан согласится, если я предложу ему разжечь камин – у пана так холодно. И, думаю, следовало бы убраться – здесь очень грязно, – последние слова старик произнёс с робкой улыбкой, словно извинялся за свои слова.
   – Это вы вчера приносили мне завтрак в номер? – спросил Данилов, игнорируя слова старика.
   – Что пан хочет этим сказать? – спросил поляк, уставившись на Данилова, как на полоумного.
   – Именно то, что говорю! – ответил Данилов твёрдым, уверенным голосом. – Вы работаете здесь?
   – Почему пан задаёт такие вопросы? – говорил поляк и по его голосу, Данилов определил, что он недалёк от истины.
   – Вы поляк? Вас зовут Гжегож Добчиньский? – продолжал Данилов свой импровизированный допрос, при этом смотрел на собеседника так, как смотрит судья, ведущий допрос во время судебного заседания.
   – Пан ошибается – моя фамилия – Долмачевский, – поправил поляк, не снимая с тонких губ робкой улыбки – она словно приросла к ним.
   «Верно, – подумал Данилов. – Вчера ты называл ту же фамилию».
   – Вы из Гданьска? – задал Данилов следующий вопрос.
   – Пан снова ошибается. Мы из Кракова, – опять поправил поляк.
   «Это же ты говорил и вчера», – размышлял Данилов, пытаясь отыскать вопрос, на котором бы его хитрый собеседник «попался» и тем самым выдал бы себя, но как назло больше ничего не приходило в голову. Так в комнате снова повисла пауза. Поляк подошёл к камину. Данилов заметил, что письмо он до сих пор держит в руке. Теперь он внимательно наблюдал за действиями Гжегожа Долмачевского; он казался ему главарём одной из орудующих в городе банд, которая – заинтересовавшись деятельностью Веры Саврасавай – теперь пытается вступить с ней в контакт, чтобы… уничтожив – занять её место. Возможно, всё так и было.
   – В котором часу в дом графини ворвались те двое? – спросил Данилов, с целью проверить свою догадку.
   – Я только пришёл с базара… – начал Гжегож Долмачевский, растягивая слова. – Где-то около девяти, половины десятого, пан.
   – Вы хотите сказать, что вашу хозяйку и её служанку увезли между девятью и половиной десятого утра, так?
   – Пан правильно разумеет, – ответил поляк с волнением, что не укрылось от цепкого взгляда Данилова – не спускавшего с него глаз.
   – А посмотрите сколько сейчас времени, – Данилов кивнул на часы, что стояли на каминной полке. Было 14 часов 17 минут. – Так почему вы только сейчас пришли ко мне? Чего вы ждали?
   – По-правде сказать, пан, сразу я не решился придти к вам, – ответил поляк, опустив голову.
   – Почему?
   Старик снова развёл руки, но ничего не ответил.
   – А может, никакого похищения и не было! – развивал Данилов свою мысль. – Может, вы сговорились с ней!
   – Пан серчает?
   – Пан не серчает. Пан только констатирует факт! Ну-ка, дайте мне письмо.
   Старик, едва передвигая ноги – подошёл к столу и медленно, будто нехотя – протянул лист, который Данилов выхватил у него и, найдя нужную строку, прочитал:
   – Вот послушайте, что он пишет: «Мне ничего не удалось узнать в отношении этих людей, ибо они хитры и опасны…» Затем: «Но, если моё предложение вас не устроит, и вы не отступите, то единственный, на кого бы я посоветовал вам обратить внимание – это тот jeune garcon. Помните, я раз уже намекал вам на него. Он, как мне думается, каким-то образом связан с ними; прямо, или косвенно, но он, должно быть в курсе того, что Вас интересует…» – Данилов оторвал взгляд от письма, поднял голову и, обращаясь к поляку, добавил: – «Жюни гарсон» – как я понимаю – это я!
   – Простите, пан, я плохо разумею этот язык, – пожаловался поляк, стараясь не смотреть на Данилова, чей взгляд безжалостно буравил его.
   – Зато я его разумею, – передразнил Данилов. – А теперь слушайте меня внимательно: вы придумали эту историю с похищением, чтобы войти ко мне в доверие, и выведать у меня то, что я, якобы знаю! Так?! Именно для этого, вы и появились здесь – сначала под видом коридорного обслуживающего номера, а теперь жалуетесь, будто похитили вашу хозяйку, и всё это с одной целью: выведать у меня что-то, что я знаю о Вере. Ведь под словами: «эти люди» – имеется в виду Вера и её окружение, я прав?
   – Я не знаю этой женщины. Пани Ирэнка, возможно, знает… – лепетал поляк с таким видом, словно его обвиняли в преступлении, которое грозит ему смертной казнью.
   – Я понимаю, если бы похитили только её. Она молода, привлекательна, богата! Но для чего, скажите мне, надо было похищать её замухрышку служанку?
   Поляк снова пожал плечами и отвернулся. Казалось, он сейчас расплачется, и далеко не из-за похищения «пани Ирэнки».
   – Простите, пан, но я не понимаю вас, – изрёк поляк, по-прежнему стараясь не смотреть на Данилова.
   – Всё ты понимаешь, старый прохвост, – угрожающе прокричал Данилов. – А ну, признавайся, что за игры вы там ведёте, и какая роль в ваших играх отведена мне? Ну, я жду. Говори! – Данилов пребывал в таком бешенстве, что, казалось – ещё мгновение, и он набросится на бедного старика – стоявшего посреди номера с видом полного безразличия, и в то же время – стремящегося как можно быстрее покинуть номер. Он бы сделал это, если бы слова Данилова в буквальном смысле – не пригвоздили его к месту.
   – Ладно, ступай, старик. Свободен, – немного успокоившись, проговорил Данилов. – Всё равно с тобой каши не сваришь. Может, ты, и правда ничего не знаешь. А может, морочишь мне голову. Иди.
   – Простите, пан, – начал поляк, но тут же прервал себя.
   – Твою хозяйку старик, продали в бордель, – предположил Данилов, когда старый поляк был уже на пороге. – Теперь, из неё сделают первоклассную шлюху!
   На это старый Гжегож Долмачевский ничего не ответил. Дверь закрылась за ним, и Данилов вновь погрузился в свои мысли, которые засели в нём как кривая заноза в теле, начиная пускать свой ядовитый гной.