Пятьдесят мягких пальцев

     (Пятидесятипальцевый)

Около четверти пятого, на высоте шестисот метров, мотор прошитый автоматной очередью захлебнулся и задрав хвост Piper PA - 32 нырнул в гущу лесов Амазонки.
Оливер и Янис спали на тюфяках в самом хвосте самолёта. Джимми был за штурвалом, когда автоматная очередь прошила фюзеляж PA - 32 и его грудь, а Генри, дремавший за его спиной был убит единственной пулей угодившей ему в затылок.

  Рухнувший на лианы Piper завис на высоте 14 метров. Из разрушевшегося фюзеляжа вылетели все шестеро: два мертвеца, двое неизвестных, по виду англичане и возможно военные и двое спящих на тюфяках. Оба латыша падали на тех же тюфяках, вместе с хвостовой частью развалившегося при ударе о дерево лёгкого самолёта. Янису повредил позвоночник ещё в самолёте, ящик с оружием, углом врезавший ему по спине. От боли и травмы он потерял сознание. Вся его футболка с изображением портрета лучшего регбиста его любимой команды была залита кровью.
    А Оливер потерял сознание не долетев до земли трёх метров, ударившись затылком о сплетение лиан. Ящики развалились и их содержимое: оружие и медикаменты были разбросаны в радиусе 30 метров от места падения обломков самолёта. На ветвях дерева обвитого лианой,  висели два тела англичан. В шее одного из них, наполовину висевшего на лиане торчал обломок ветки, а другой был нанизан спиной на сук этого же дерева, ветка которого была сломана одним из ящиков, скорее всего того, что был с оружием.
  Время в джунглях течёт иначе, поэтому очнувшийся от резкого, но не едкого запаха Оливер, не мог понять который час и вообще какое теперь время суток. Почему-то мысль о том, где он и как тут оказался, беспокоила его меньше всего. Чёрт возьми, какое имеет значение который сейчас час, подумал Оливер, но даже эта мысль отозвалась болью в области можжечка. И он закрыв глаза, попытался заснуть.
,
    Пятидесятипальцевый вышел из полумрака. Их было пятеро, но казалось будто бы один. Они взяли Яниса на руки и внесли в нору. Оливера тоже позвали, но он опустился на землю у входа, потому что ноги не слушались, его мутило и он едва сдерживался от желания опрокинуться на спину.
     Внутри горели лампады. Свет от них не падал, а сгущался в углах, будто его нарочно собирали в тёмные мешки. В каменных ступках тлели смолы, дым стлался по полу, обвивая ноги, заставляя ступать осторожно — как будто, под ногами не земля, а тёмная вода.
     Стены казалось шевелятся. Травы, развешанные пучками, жили своей жизнью: сухие стебли тихо шуршали, хотя ветра не было. Полынь, зверобой, сон-трава — и ещё какие-то, названий которых никто не знал, но чувствовал: без них никак нельзя.
     Посреди норы — бамбуковая подвесь, высокая, плоская, шаткая. Её будто держали не лианы, а сама тишина. На неё, на спину, уложили Яниса. Зажгли четыре свечи по углам и одну в в изголовьи. Получилась звезда из огня. Пламя свечей плясало в такт невидимого танца. Оливер напрягая глаза пытался разглядеть Яниса и обступивших его не то шаманов, не то лекарей тайного общества, ему не удавалось даже на пару секунд сосредоточить взгляд на чем-то одном. Глаза не слушались его, они предательски закрывались и ему казалось, что он давно спит и всё это ему грезится.
     Пятеро встали по местам. Каждый взял своё: руки, ноги, голову. И замерли как изваяния.
     Тот, что стоял у правой руки Яниса провёл тлеющей и дымящейся травой вдоль тела, от лба до ступней. Дым не рассеивался, а повис шлейфом, и в нём на секунду проступили знаки — никто не успел их прочесть. Шёпот, которого Оливер не услышал, но ему казалось, что он что-то понял. Тот, что был от Яниса справа, сделал движение рукой — и тихая музыка полилась из воздуха. Не из инструментов — звучало само пространство: низкий, будто поднимающийся из глубин земли звук на частоте, которую в обычном состоянии не воспринимаешь.

     Все пятеро одновременно начали медленно, словно находились в воде, раскачиваться, не выпуская из рук конечности Яниса. Влево-вправо. Вверх-вниз движения казались волнообразными и были очень плавными. Тело на подвеси так же двигалось плавно, или не двигалось вовсе... но у Оливера всё внутри сжималось: ему казалось, ещё миг — и тело выскользнет из их рук и улетит... Нет, не выскользнуло. Пятеро не переступали в такт музыки, они пританцовывали и дышали в такт, и пятьдесят пальцев работали как один, без суеты, без команд, а словно исполняли знакомую мелодию.
       Кто-то сыпал на тело порошок из сухих листьев, кто-то брызгал водой из каменной чаши — вода была ароматной и тёплой, но когда попадала на кожу, казалась ледяной. В углу что-то закурилось синим дымком — глазам стало больно; Оливер сощурился и отвёл взгляд, но там, куда он смотрел, уже ничего не было: стена, тьма, а может, таинственная дверь, которой раньше не замечал.
     Время пропало. Тот, кто смотрел, не знал, сколько прошло: минута, час, ночь? Свечи не убывали. Дым стоял на месте. Движение было везде и нигде. Оливер был в трансе и раскачивался вместе с пространством.
     Потом всё разом стихло. Свечи погасли сами — не задутые, не догоревшие, просто исчез огонь. Дым рассеялся мгновенно, будто его и не было. Пятидесятипальцевый отступил в тень — ты не видел, как они ушли, они просто перестали быть.
     Тот, кто лежал, открыл глаза. Сел. Свесил ноги с бамбуковой подвеси. Потянулся — медленно, с хрустом, но без боли. Никто ему не помогал. Он встал сам. Прошёл мимо лампад, мимо трав, мимо того места, где только что стояли пятеро. Вышел из норы не задев, и кажется не заметив Оливера. И находясь в состоянии близком к гипнотическому пошёл как будто знал, куда нужно идти...
    Оливер опомнившись ото сна едва поспевал за своим товаришем, несколько минут назад, казавшимися Оливеру вечностью, прикованному к постели. 

    Потом они уехали в город. Жили обычной жизнью. О том, что было в джунглях, почти не говорили. Тот, кого исцелили, ничего не помнил — только тьму и потом свет. А второй помнил всё, но так, как помнят сон: красками, звуками, дымом — а спроси подробности, и язык не повернётся, сказать будет нечего.

    Спустя много лет они вернулись. Хотели найти ту нору, узнать, что это был за метод, кто эти пятеро. Прошли кажется, по той же дороге, кажется те же джунгли. Не нашли... Может, не там искали. Может, не надо было искать, глупо.

    А перед самым отъездом второй сказал: — знаешь, я тогда понял. Травы и дымы, шёпот и холодные свечи — они не лечили. Они усыпляли. Чтобы я не смотрел на руки. Чтобы не запомнил, как именно, куда, в каком ритме двигались пятьдесят пальцев. Чтобы ушёл ни с чем. Чтобы тайна осталась там.

— И ты ушёл ни с чем? — спросил первый.
— Нет, — ответил второй. — Я ушёл с тобой. Этого достаточно.

Они сели в машину и уехали. А где та нора — никто так и не узнал.

   В городе после обследования, ему скажут, что он должен был быть навсегда парализованным. С такой травмой позвоночника, если и выживают, то всю жизнь, даже не в инвалидной каляске, а в обычной постели.
А много лет спустя кто-то из старых знахарей обмолвился: метод тот назывался «50 мягких пальцев». Но кто его знал — тех уже не осталось. А само название лишь подтверждало: секрет был не в травах и не в дыме. Секрет был в руках, в пятидесяти мягких пальцах.