Весточка

Мою бабушку Марию Кирилловну я – малыш, только-только научившийся говорить, заочно именовал «бусей», тыкая пальчиком в её фотографию в семейном альбоме и привыкая к строгому лицу высокой стройной женщины. Эти фотографии, слегка пожелтевшие, но сохранившие чёткость, до сих пор целы и сохранны благодаря крепкому картофельному клею, которым они скреплены с толстыми несгибаемыми листами фотоальбома. Сюда же вложены и тонкие конверты чёрного цвета с пачками других фотографий, в том числе моих, подписанных рукой мамы: «Бусе на память», которые она посылала Марии Кирилловне – своей свекрови, знакомя её с маленьким внуком, – я обнаружил их в фотоархиве моих родителей уже после смерти бабушки. А в шестилетнем возрасте, вместе с родителями, я гостил у неё в небольшом городке на берегу Азовского моря.
 На железнодорожном вокзале нас встретили родственники отца. Не помню – как мы доехали до дома моей бабушки, но с улицы он сразу бросился в глаза – большое бревенчатое одноэтажное строение на двух хозяев. До войны его занимала вся семья бабушки, но после войны часть дома, которая сгорела при бомбежке, была восстановлена и передана другой семье, поскольку жилья в городе не хватало. Бабушка с мужем и мой отец втроём остались жить в половине дома, выходившей торцом на улицу Горбенко. Перед домом был огромный двор с сараями по его периметру. В сараях до войны располагалась производственная часть фирмы по оказанию ритуальных услуг, которой с давних пор владела их семья. Там были столярный цех со слесарным участком и конюшня. В цехе изготавливали гробы и надгробия, а содержащихся в конюшне лошадей запрягали в катафалк. В зависимости от возможностей заказчика упряжка могла включать до шести лошадей. Во двор выходили невысокое крыльцо и пара окон. Противоположная сторона дома смотрела через узкий палисадник и переулок на ограду стадиона. Зайдя в дом, я увидел свою «бусю», Марию Кирилловну, сидящую посреди зала в чёрном кресле-качалке, укрытая пледом: она повернула голову в нашу сторону, и казалось, что не верила своему счастью – снова видеть своего сына, уехавшего из родного дома двенадцать лет назад и теперь появившегося здесь с женой и сыном. Когда мы вошли в зал, Мария Кирилловна встала с кресла, и я увидел в её глазах слёзы. Мы бросились обнимать «бусю», позади которой, словно маятник часов, раскачивалось кресло, – с его подлокотника свисал плед, едва касаясь пола, и, казалось, ревновал свою хозяйку к гостям. Позже мне объяснили, что моя бабушка не пошла на вокзал встретить нас, так как не любила выходить на улицу и большую часть времени проводила в стенах дома.
С особой гордостью отец рассказывал, что, когда он жил здесь, над сараями у него была надстроена голубятня, а с просторного двора, разбежавшись, он запускал воздушных змеев. В потоке воздуха, дующего со стороны моря, змеи могли часами висеть в небе, так же, как и летающие драконы его друзей, придавая особый колорит приморскому городу. Как я понял, последовательность увлечений отца – воздушные змеи, голуби, помощь его отцу и деду в мелком производстве, биллиард, учёба в техникуме и охота на водоплавающую дичь в морских лиманах – соответствовали его интересам и возникали по мере взросления. Причём, биллиард был особым пристрастием отца. Получив опыт игрока в биллиардных санаториев, где играли классные, как говорил отец, игроки, в дальнейшем он без труда вписывался в группу завсегдатаев в любой биллиардной.
По случаю нашего приезда все родственники несколько раз собирались у дяди Феди и его жены, тёти Фени. Дядя Федя, как все его называли, приходился родным братом моей бабушке, Марии Кирилловны, и фактически был моим дедушкой, а тётя Феня – соответственно бабушкой. Общение близких обычно происходило за столом, поставленном во дворе под большим навесом и накрытом рыбными блюдами и фруктами: все пили вино из своего винограда и поминали родных.  В доме дяди Феди и тёти Фени, в летнее время, обычно гостила их внучка Ира, моя двоюродная сестра, как объяснила мне мама родственную связь с ней, поэтому для нас с Ирой, здесь же, под навесом, взрослые ставили маленький столик, и таким образом мы с нею участвовали в общем шумном застолье.
– Давайте выпьем за дядю Глеба! – в первый же приход к родственникам предложил мой отец, и я, услышав своё имя, навострил уши. – Это ведь он спас нас с мамой, когда немцы покидали город в сорок втором, – уточнил он, и все, кто сидел за столом, выпили не чокаясь.
– Да уж, – вздохнула бабушка. – Брат забежал к нам уже потемну, сказал чтобы хватали документы и плащи, потому что немцы всех жителей собирают на вокзале, чтобы отправить в Германию. Мы побежали с ним к морю, где у него была припрятана лодка. Как уж он её сохранил, не знаю, ведь вдоль всей набережной была натянута  колючая проволока, но мы как-то стащили лодку к морю, оттолкнулись от берега и стали грести. Темно, ничего не видно, только огоньки в порту, а вдали – сторожевой немецкий катер с прожектором. Вышли далеко в море и повернули влево, в сторону косы. А тут и сторожевик почти что рядом оказался, прожектором море освещает. Я подумала, что всё, нас заметят и постреляют. Но Бог есть, пятно света от прожектора, которое двигалось в нашу сторону, остановилось метрах в десяти от нас и стало убегать в прочь. Дня три мы на косе в рыбацком домике прожили, а потом уже по берегу вернулись в город. Немцы к тому времени ушли.
– Где он теперь? – горестно вздохнула тётя Феня.
– Как пришло письмо о том, что пропал без вести, так с тех пор никакой весточки о нём, – заплакав и доставая платок, горестно пояснила жена дяди Глеба, сидевшая весь вечер молча.
– Вот, весточка, – после затянувшейся паузы сказал мой отец, кивнув в мою сторону. Все заулыбались. Стали поднимали тосты за здоровье. А я, сидя с Ирой за отдельным маленьким детским столиком и наполняя чашки лимонадом,  раздумывал: «Почему я – весточка?»
Потом играла музыка – это папа, перебирая стопку пластинок, выбирал фокстроты и вальсы, после чего ставил пластинки на диск проигрывателя. Взрослые танцевали, а мы с Ирой, взявшись за руки, кружились. Казалось, что так здорово будет всегда. Отец фотографировал всех и нас Ирой тоже заснял: кружащимися, с открытыми от смеха ртами.
Я иногда смотрю на эту фотографию и думаю – вот бы снова оказаться в этом дворике, помянуть всех взрослых, кто был в тот день за столом, выпить за здоровье живущих.
Уже под вечер мы провожали гостей, идя вдоль набережной чуть ли не до самого порта. Семья моей сестры жила в одном из двухэтажных домов, стоящих метрах в ста от берега моря и выделяющихся большими балконами и красивой отделкой. На двух балконах первого этажа лежали огромные морские мины, напоминая о недавнем прошлом. Типовые послевоенные дома с высокими потолками и лепниной в квартирах, называемые сталинскими, в пятидесятые годы строились по всей стране, в том числе и в нашем родном городе. Мы тоже жили в таком доме, только трёхэтажном, о чём я не преминул заметить сестрёнке Ире, чтобы не задавалась.
Уже придя в дом бабушки, улучшив момент, я спросил ее: «Ба, а почему меня весточкой обозвали?»
– Не обозвали, а назвали. В тебе, так получается, живёт память о твоём дяде, то есть моём родном брате. Если бы не он, не было бы сейчас ни нас с твоим папой, ни тебя, – пояснила Мария Кирилловна. – Ладно, беги спать, завтра много дел будет, – пообещала она. Не поняв, как это могло быть, чтобы не было бабушки, папы и меня, если мы на самом деле есть, я, укрываясь одеялом, представил себе дядю, моего дедушку, с автоматом, бьющего фашистов. Ворочаясь, я ещё успел подумать, что надо обязательно нарисовать, как он сражается, и заснул.
Проснувшись и выскочив во двор, чтобы посмотреть как высоко в утреннем небе парят стаи голубей, я оторопел от громкого крика, который тут же обрушился на меня, – это Тётя Клава, хозяйка второй половины бабушкиного дома, выйдя на свой порог, ругалась почём зря. Мне сразу пришло в голову, что, скорее всего, я сам и являюсь объектом её негодования, потому что во дворике, кроме меня, никого не было. Ещё полдня назад, утром, от неё исходило освещённое улыбкой добродушие, когда она, вынеся из дома тарелку вареников с вишней, угощала ими меня. Вся округа казалась приветливой: птицы прыгали по крыше сарая и весело щебетали, цветы на грядках вокруг дома радовали глаз всевозможными красками, а со стороны моря дул ласковый ветерок, собирающийся подарить ещё больше эмоций ближе к вечеру, когда родители поведут меня на берег купаться и ловить на удочку бычков.
– Ты, негодник, потоптал мои любимые астры! – заявила тётя Клава, показывая пальцем на три или четыре сломленных цветочных стебля. Рядом с ними, на влажной, после ночного дождя, грядке в косых лучах яркого утреннего солнца рельефно выделялись следы моих сандалий. Это я, съев вареники, которыми угостила меня соседка, зазвав к себе на веранду, не рассчитал силы и, прыгнув с крыльца на дорожку, по инерции пробежал по клумбе с цветами.
– Глеб, домой! – мама позвала меня, видимо услышав брань тёти Клавы. Подталкивая меня в прихожую, она по шахматному рокировалась со мной и, захлопнув за моей спиной дверь, приняла на себя гнев тёти Клавы. – Пришлось за тебя извиняться, – вернувшись и вздохнув, сказала мама. – Это же ты по грядкам бегал?! – уточнила она, нисколько в этом не сомневаясь.
– Да, – еле слышно произнес я, подойдя к окну и увидев, как тётя Клава восстанавливает порядок на грядке. Мне хотелось ей помочь, и если бы она иначе среагировала на мою шалость, я первым бы выказал инициативу всё исправить. Но обида на несоразмерную оценку моих прегрешений уже поселилась в детской душе. – Зря я тёти Клавины вареники ел! – в сердцах выдал я. А заметив краем глаза улыбку на лицах мамы и бабушки, находившихся в комнате, мне стало понятно, что в чём-то они солидарны со мной, и это подвигло меня продолжить речь: – И вообще, я больше ничего не буду есть, если она предложит!
– Твоё дело, – сказала мама, считая, что разговор окончен.
– А ведь пора уже на море идти! – как бы невзначай подсказала бабушка, и я окунулся в приятные заботы, готовясь к походу на морской берег.
В компании родителей, через час, мы вышли от бабушки. И, если в первые разы походов к морю мне было не понятно, как мы добирались до него, несколько раз круто сворачивая в очередную, пересекающую наш маршрут, улицу, то к этому времени, постепенно пообвыкнув, я уже неплохо ориентировался, поэтому с независимым видом шёл впереди нашей компании и, не оглядываясь на взрослых, в нужный момент менял направление и в конце концов подвёл всех к дому дяди Феди и тёти Фени.
Прямой дороги к берегу моря не было. Улицы Горбенко и Красная, недалеко от пересечения которых стоял дом бабушки, шли под углом к береговой полосе, поэтому можно было идти по любой из них, чтобы выйти на набережную. Сначала мы шли по Красной улице, а потом, чтобы выйти к морю как раз недалеко от дома родственников, свернули на Морскую улицу. Идя по Красной, отец делился с мамой воспоминаниями юности. Из его рассказов я запомнил, что в здании реального училища после войны был размещён техникум, в котором шла ускоренная подготовка специалистов по технологии машиностроения. Отец окончил этот техникум, но, надо сказать, что до этого он проучился один год в сельскохозяйственном техникуме, где собирался освоить профессию пчеловода. Оказалось, что пчеловодство не было его призванием. Помогая своему отцу, то есть моему деду, Ивану Ильичу, в простейшем производстве во время войны, он научился изготавливать формы и штамповал с помощью несложного приспособления алюминиевые крестики, а потом и ложки. Благо, до войны в Запорожье был построен алюминиевый завод, и листовой алюминий был доступен для умельцев.
Технология заключалась в следующем. На листе алюминия острым шилом по трафарету мой папа, будучи тринадцатилетним подростком в 1941 году, наносил рядами, один за другим, контуры крестика или ложки, после чего, зажав в тисках ножницы по металлу, вырезал ими полоски алюминия, на каждой из которых красовались контуры одного ряда заготовок. Полученные полоски алюминия не сложно было резать поперек, получая прямоугольники с прорисованным  контуром, по которому затем можно было вырезать и саму заготовку.
Как ни странно, но к этой технологии удалось прикоснуться и мне. Будучи по возрасту таким же подростком, как мой отец в военные годы, я помогал ему вырезать блесны для рыбной ловли из листового металла, нержавеющей стали и латуни.
Если бы сегодня я попал в этот город, то легко бы нашёл дорогу к морю, а выйдя на берег, увидел бы ту же колею железной дороги, уложенную по-над берегом, и бетонный парапет, высотой с метр, за которым с давних пор лежат бетонные блоки. От парапета до края блоков всего-то метров пять, поэтому  морские волны, скользнув по отшлифованной за многие годы  поверхности, ударяются в парапет. Лежать на блоках – одно удовольствие, это я испытал и оценил в семилетнем возрасте. А спрыгнув с края блоков в море, погружаешься сразу по пояс, и дальше, если шагать по дну, можно почувствовать плавное увеличение глубины, что не пугает, в отличие от купания в Чёрном море.
Подходя к берегу, мы обычно перебирались по мосткам через ручей, который у самого моря образовывал небольшую, по размерам, и неглубокую заводь. То, чем занимались в этой заводи местные пацаны, представляло для меня предмет зависти. Кто чем мог – куском марли, сачком, завязанной с одной стороны на узел майкой – они ловили рыбу-иглу, тонкую, толщиной не больше детского мизинца и длиной сантиметров десять, рыбёшку с острым носом. Мне всегда хотелось тоже повозиться в этой заводи, но мама крепко держала меня за руку, когда мы проходили мимо.
Набережная, она же улица Максима Горького, представляла собой покрытую мелким щебнем, а местами ракушечником, проезжую часть, с одной стороны которой была проложена железнодорожная колея и установлен парапет, защищающий улицу от морских волн, а с другой стояла череда частных одноэтажных домиков, огороженных невысокими заборами. В одном из таких строений и жили дядя Федя с тётей Феней. Приходя на берег моря, мы заходили к ним через калитку в ограде и отдыхали под понравившемся мне навесом, защищавшим от солнца и ветра и дававшим возможность ощутить прохладу морского воздуха в полдень. На заднем дворе дома был пригорок, на котором рос виноград, а на длинных верёвках, между вертикально стоящими крест-накрест жердями, вялилась рыба.  Я запомнил тушки сулы, похожие на больших щук, и тарани, напоминающей жестяные крышки от больших консервных банок. Вкус вяленой рыбы, как и вкус жареной икры бычков, я помню до сих пор. Обычно моя двоюродная сестра, Ира, выбегала нам навстречу, оглашая весь двор звонким криком: «Бабушка Маша пришла!» – и мы  с ней тут же предавались любимому занятию – забирались на площадку из досок, прибитую в углу ограды, отделяющей дворик от улицы, и, облокотившись на забор локтями, всматривались вдаль, любуясь морем.
– А там у нас порт, – выступая в роли экскурсовода, сказала Ира, когда я в первый раз оказался на этом смотровом мостике, и показала рукой в правую сторону, где виднелись портовые краны и белые корпуса судов.
– Здорово! – выразил я свои эмоции.
– А там – волнорез, – продолжила Ира, показывая рукой на тёмную полоску, видневшуюся почти у горизонта. – Он волны режет, чтобы они берег не разбивали.
– А мой папа говорил, что он до этого волнореза плавал, когда жил здесь, – ответил я.
– И мой папа тоже плавал, – ответила Ира. – И бабушка Феня плавала, когда была маленькой. Я немного подрасту – тоже сплаваю, – добавила она, давая сама себе обещание.
Перед тем, как решить, стоит ли выйти на берег искупаться, нас с Ирой всегда посылали посмотреть на море, и мы с удовольствием неслись к забору, залезали по коротенькой лестнице на площадку, встав на которую, спорили – сильные волны сегодня или нет. И если они были в пределах допустимого, с точки зрения Иры, опытной, в сравнении со мной,  пловчихи, мы через пять минут уже неслись от калитки через железнодорожную колею к бетонному парапету, перелезали через него и оказывались на бетонных блоках, на которые накатывали волны. Здесь я научился плавать, правда, только по-собачьи. Но это был прогресс, поскольку помню, что для купания в реке, которая протекает у нас в городе, мне на пояс привязывали конец верёвки, а другой конец крепко держал отец.
Здесь я первый раз увидел как ловят бычков. Если забросить удочку, наживив на крючок червя, можно поймать чёрного бычка. Его считают сорной рыбой, но удовольствие от его ловли на удочку получаешь превосходное. Он клюёт даже на голый крючок, так что не беда, если черви закончились – можно продолжать рыбалку. Подкаменный, или белый, бычок – рыбка из благородных. Чтобы его поймать, нужно забросить длинную леску с крючками и грузилом на конце метров на двадцать в море. Будучи пожаренный с луком, подкаменный бычок удивляет тонким вкусом, а его икра – это просто деликатес. Бабушка, выпотрошив бычков, принесённых нами с рыбалки, жарила икру специально для меня.
– Балуете вы внука, – сказала как-то моя мама, обращаясь к Марии Кирилловне и видя, что та старается, чем только может, угодить своим гостям.
– Как не побаловать? – ответила бабушка. – Мой брат даже во время оккупации умудрялся на рыбалку хаживать за бычками и делился с нами, с продуктами ведь было трудно: посадили мы тогда в овраге за городом кукурузу, ею и пробавлялись всю зиму. А ты нынче внука привезла – я как будто весточку от брата получила. Спасибо тебе за то, что его имя снова в нашем доме произносится!