Небесный путь неприкаянный. Глава 2

[Том 1, глава 1. Гуй из деревни Чунь.

Задание: жители деревни Чунь, у подножья горы Тяньдаофэн, страдают от нападения неизвестного гуя, что утаскивает домашний скот и детей.

Сходите в деревню Чунь и поговорите со старейшиной.

Награда за череду заданий: 1000 медяков.]

В этот раз вспыхнувший перед мной экран был коричневым и провисел от здесь дольше чем обычный экран.

Мо Цинъюй не так давно убежал к ручью, набрать воды и я остался один в нашем небольшом лагере.

Лагерь, а точнее небольшая полянка, находящаяся в тени большого дерева, чьи ветви раскинулись над поляной, был весьма опрятным, хоть и не богатым. Под мной была небольшая циновка, а у дерева лежали ножны с моим мечом, какие-то склянки со странными, мутными жидкостями. У меча лежал маленький красный мешочек с милыми кисточками-завязками.

«Ань-Нянь, что это за мешочек?» — я лениво подошел к дереву, поднимая в руки мешочек. Тот на удивление был тяжёлым, словно пятилитровый болон с водой.

[Господин, это мешочек цянькунь. Волшебный артефакт, для хранения всевозможных вещей. Внутри он намного больше, чем снаружи. Название берёт начало от триграмм «цянь» (небо, мужское начало, концепт ян) и «кунь» (земля, женское начало, концепт инь) из «Книги перемен» — древнейшего трактата о гаданиях. Вместе они объединяют небо и землю, то есть все сущее.]

«У него есть лимит на количество вещей?» — завязки легко поддались, и я заглянул в маленький мешочек, с трудом различая веер. Почему-то только его я смог различить, в этой кипе барахла.

[У него нет лимита. В мешочке можно даже переносить людей и животных, или нежить.]

«Какая хорошая вещь, жаль, что в моем мир таких не бывает… а чей это веер? Того мальчишки?» — я достал веер из мешочка. Мешочек я положил на землю, где он и лежал, и раскрыл веер.

С виду это был изящный даосский веер, какие носили при дворе или в горных обителях. Черный лакированный бамбук, бумага ручной выделки цвета слоновой кости, на которой искусный каллиграф вывел аккуратные иероглифы, которые я, к сожалению, прочитать не мог. Тяжелая кисть из нефритовой нити свисала с рукояти, на ней играл свет, как на воде осеннего озера.
 
«Да, он бы идеально подошел тому мальчишке.»
 
[Нет, господин, это ваше духовное оружие. Веер Цаньша. ]

«И как же им сражаться, скажи мне на милость? Это даже хуже, чем та швабра фушэнь? Или как ее там.»

[Фучэнь, господин. А вы попробуйте направить в этот веер свою ци и приказать ему срубить вон тот бамбук.]

— Направить свою ци? Ну давай попробуем. — я закрыл глаза, пытаясь пробудить то, о чем раньше только слышал. Наверное со стороны я похож на ту забавную панду из мультфильма по кунг-фу и Китай.

Я стоял, зажмурившись, с веером в руках и пытался почувствовать.

Ци…

Слово, которое в моём прошлом мире звучало как нечто абстрактное, почти сказочное, теперь должно было стать реальностью.

— Ну… давай, — пробормотал я себе под нос, — Где ты там прячешься?

Сначала — ничего.

Только легкий ветер, что путался в ветвях дерева.

Он мягко скользил по коже, играл с рукавами ханьфу, перебирал лепестки, рассыпанные по траве. Где-то вдали перекликались птицы, а ручей, к которому ушел Мо Цинъюй, тихо звенел, как тонкая серебренная струна.

Я уже собирался открыть глаза и сдаться, как вдруг…

Что-то дрогнуло. Глубоко внутри.

Словно в груди, под ребрами, медленно распустился теплый узел. Не боль — нет. Скорее… удовлетворение. Мягкое, текучее, как весенний свет, проникающий сквозь листву.

Я замер и прислушался.

Это было странно — ощущать нечто, что нельзя увидеть или потрогать. Оно текло, медленно, лениво, будто неохотно просыпаясь после долгого сна.

— Это и есть… ци? — едва слышно прошептал я.

[Да, господин.]

Голос Ань-Аня звучал тихо, почти уважительно.

[Попробуйте направить её.]

— Направить… куда?

[В руки. В веер.]

Я нахмурился, но послушался.

Сконцентрироваться оказалось сложнее, чем я думал. Мысли путались, ускользали, цеплялись за все подряд — за запах травы, за звук ветра, за ощущение ткани на одежде.

Но постепенно… постепенно я начал понимать.

Ци не слушалась приказов. Ее нужно было… убедить.

Я сделал медленный вздох и представил, как это тепло внутри меня поднимается выше. Скользит по телу, как теплая вода. Перетекает в плечо, затем — в руку.
Пальцы дрогнули. Веер в ладони стал тяжелее и холоднее. Я открыл глаза.
На мгновение мне показалось, что по его поверхности пробежала тень. Едва заметная, как отблеск черного пламени.

— Ого…

[Прикажите.]

— Что?.. — я растерянно могул.

[Прикажите ему атаковать.]

Я перевёл взгляд на тонкий бамбук, растущий у края поляны. Он был молодым, шибким, слегка покачивался на ветру, будто не подозревал о своей судьбе.

— Ладно… — я неловко взмахнул веером, — Эм… сруби его?

Ничего не произошло. По вееру лишь пробежал легкий заряд, окутав его на мгновение темной дымкой.

— Ты… серьёзно сейчас?..

[Господин, команда должна быть чёткой.]

— Ага, конечно… — я вздохнул, сжал веер крепче и нахмурился, — Ладно. Давай ещё раз.

Тепло внутри отозвалось быстрее, будто стало живее. Я поднял веер и на этот раз сказал тихо, но твёрдо:

— Режь.

Мир на секунду замер. А затем —

Шшшх—!

Воздух разрехало нечто невидимое. Я даже не успел понять, что произошло. Бамбук… просто… соскользнул. Верхняя часть медленно накренилась и с тихим шелестом упала в траву, словно ее аккуратно срезали невидимым ножом.

[Поздравляю, господин. Вы успешно использовали духовное оружие!]

— Все же меч лучше. — я хмыкнул, убирая веер за широкий пояс и ногой подкидывая вверх ножны с моим мечем. Хоть в прошлой жизни и я не пользовался им, но все же мальчишки в детстве мечтали стать мечниками и дрались во дворе на палках?

— Господин… — за спиной раздался робкий писк мальчишки – компаньона.

— Ты долго, А-Юй. — ножны, с выбитым на них названием меча, тоже заняли свое место с другой стороны пояса, по правую руку.

— Простите, господин… этот Мо Цинъюй отвлекся на прекрасные лотосы, что распустились у устья ручья… а вы тренировалась сейчас? С кем вы разговаривали?
 
— Сам с собой. Помогает собраться с мыслями. — я наконец повернулся к А-Юйю и едва удержался от смеха, хотя легкую издевательскую ухмылку себе позволил, — Я так понимаю, лотосы мы возьмем с собой?

— Этот Мо не смог устоять перед их красотой и нарвал немного… — виновато ответил мальчишка. Подол и рукава его серого ханьфу был мокрый, а в руках мальчик держал охапку действительно прекрасных лотос, только половина из них была без лепестков, а из зеленой головки практически выпадали семена лотосов, — К тому же, из лепестков и семян этот Мо может приготовить новую серию снадобий.

«Ань-Нянь, почему он постоянно говорит о себе в третьем лице?» — однотипная речь мальчишки казалась мне слишком пафосной.

[В древнем Китае такая манера речи считалась уважительной и использовалась чаще всего людьми, которые имели какой-либо статус. Мо Цинъюй ваш ученик, хоть культиватором ему и не стать.]

— Мо Цинъюй, ты можешь говорить без этих формальностей. — бесцеремонно перебив мальчишку, я практически вплотную подошел к нему, от чего он, испуганно вздрогнув, отшатнулся в сторону, — Давай, убирай свои лотосы и собираемся в путь. Нам нужно в деревню Чунь.

— Зачем? — Юй-эр, осторожно, по большему радиусу обошел меня, крадучись подбираясь к мешочку цянькунь.

— Местные жители жалуются на гуя, что похищает скот и детей. Пойдем на охоту, ты как раз потренируешься.

— А м-может не н-надо? Я не хочу тренироваться с мечом, он тяжелый… можно я лучше испытаю свою разработку? — мальчишка капнул мутную, вязкую жидкость на бутоны цветов и те мгновенно сжались, будто под действием вакуума и жидкого азота, и поспешно засунул их в цянькунь. Лежащие на земле склянки он начал судорожно привязывать на пояс.

— А кто культиваторам стать мечтал? — с издевкой спросил я, глядя на то, как мальчишка, в полной экипировке убрал в рукав ханьфу мешочек.
— Ну у меня же слабое золотое ядро. 

Он произнес это так тихо, словно боялся, что сами горы услышат и осудят его.
Я на мгновение замолчал.

Ветер, словно почувствовав паузу, прошёлся по поляне мягкой волной. Ветки старого дерева над нами зашуршали, и с них посыпались лепестки — легкие, пости невесомые.  Они падали медленно, лениво, цепляясь за ткань, за волосы, за землю, будто не хотели расставаться с высотой.

Я вздохнул и отвернулся.

— Ладно, — бросил я уже без прежней насмешки, — Будешь травить наших врагов… если не отравишь нас раньше.

Мо Цинъюй неловко кивнул, но в уголках его губ мелькнула тень облегчения.

***

Мы вышли с поляны, и мир вокруг… словно раскрылся.

Тропа, по которой мы шли, извивалась между деревьями, как тонкая нить, проложенная рукой не человека, а самой природы. Земля под ногами была мягкой, тёплой, пружинистой — покрытой прошлогодней листвой и свежей травой, пробившейся сквозь неё тонкими, упрямыми ростками.

Лес дышал.

Не метафорически — по-настоящему. С каждым порывом ветра он наполнялся движением: листья шелестели, ветви склонялись, цветы дрожали, и всё это сливалось в единый, живой звук — глубокий, спокойный, как дыхание великана.
 
Деревья здесь были высокими, стройными, их стволы тянулись вверх, теряясь в кронах, залитых светом. Между ними пробивались лучи солнца — тонкие, золотистые, словно нити, спускающиеся с небес.

И в этих лучах… кружились лепестки.

Белые. Розовые. Почти прозрачные.

Они ловили свет, переливались, будто были сотканы не из материи, а из самого воздуха.

— Красиво… — выдохнул я, неосознанно замедляя шаг.

Мо Цинъюй шёл чуть позади, как всегда, держась на расстоянии.
 
— Это… цветение горных слив и диких персиков, — тихо ответил он. — Скоро начнётся лето… сейчас самое прекрасное время.

Я усмехнулся.

— Самое прекрасное время — это когда тебя не пытаются убить.

Он не ответил. Лишь сильнее сжал край рукава.

Лес постепенно редел. И вскоре перед нами открылся склон. Я остановился. Потому что дальше… было невозможно идти, не посмотрев.

Горы. Они стояли перед нами, величественные, древние, словно сами были частью неба. Их склоны уходили вверх, теряясь в лёгкой дымке, где граница между землёй и облаками стиралась.

Туман стелился между вершинами, мягко обвивая их, как белые шёлковые ленты. Где-то вдалеке, на одной из скал, я заметил тонкую линию водопада — он падал вниз, почти бесшумно с такой высоты, что казался нереальным, словно нарисованным.

Снизу, у подножия, раскинулась долина. Зелёная. Живая. Река, извиваясь, разрезала её на две части, сверкая под солнцем, как расплавленное серебро. По её берегам росли деревья, их кроны склонялись к воде, словно пытаясь коснуться своего отражения.

А дальше… Деревня. Маленькая, почти игрушечная с такого расстояния. Крыши домов — тёмные, черепичные, аккуратно выстроенные вдоль узких улочек. Дым лениво поднимался из труб, растворяясь в воздухе. Но даже отсюда… что-то было не так. Я прищурился.

— Видишь?

Цинъюй осторожно подошёл ближе, стараясь не задеть меня плечом.

— Д-да… — прошептал он.

Над деревней висела тень. Не настоящая — её нельзя было увидеть глазами. Но она ощущалась. Как холодок на коже в тёплый день. Как тишина перед бурей. Даже птицы там не летали.

— Похоже, у нас есть работа, — тихо сказал я, поправляя меч на поясе. Веер Цаньша, спрятанный под толстым шелком пояса, едва заметно потяжелел, словно отозвался на что-то впереди. Ветер вдруг стих. Лепестки, кружившие в воздухе, медленно опустились на землю. И на одно короткое мгновение весь этот прекрасный, цветущий мир… замер. Будто ждал.

— Пойдём, — сказал я, и мы начали спуск к деревне Чунь.