Бездушный куст

Тот лес называют Бездушным кустом. Имя ему — от древнего страха, от той самой черной жути, что гнездится в человечьей памяти глубже, нежели корни вековых дубов. Стоит он в трех верстах от Рассказова, приткнувшись к полям, точно последний островок того великого леса, что покрывал когда-то всю землю от Оки до Дона. Но это — так, для сведения. А для человека здешнего, для крестьянина, для бобыля, для всякого, кто носит в груди душу живую, Бездушный куст — не просто лес, а место заклятое, проклятое, отмеченное какой-то нечеловеческой печатью. Сказывают старики: кто зайдет в чащобу глубже, чем на версту, тот назад не воротится — либо без ума, либо вовсе без души. А душа там, в этом лесу, сама собой от человека отлипает, как береста от сырого пня, и уходит в землю, в корни, в черную воду болотную. И бродит потом одна, безгласная, между стволами, и путается под ногами, и стонет по ночам тонким, нечеловеческим голосом. Поэтому и назвали — Бездушный.
Еще до того, как первые мужики пришли на эти земли с топором и сохою, здесь, говорят, стояли капища. Жрецы в белых балахонах резали белых козлов и, может статься, не только козлов, и кровь их лилась на корни дубов, и огонь пожирал жертвы, и идолы с каменными лицами глядели на восток, где всходило красное солнце. Потом жрецов убили, идолов порубили, огонь залили, а место осталось. И осталось в нем то, что не выжечь ни молитвой, ни ладаном: древняя, немая, слепая сила. Она лежит под землей, дышит сквозь трещины, и по ночам, когда месяц тонок и бледен, над полянами вспыхивают синие огоньки — то ли гнилушки тлеют, то ли души некрещеных, то ли сам Кудеяр — разбойник великий — свечи зажигает над своими кладами. А кладов там — не счесть. Вся земля, говорят, наполнена золотом, только не дается оно в руки. Лежит оно в медных котлах, в глиняных кувшинах, в кожаных мешках, истлевших от времени, и ждет своего часа. Ждет того, кто придет без страха, без корысти, с чистым сердцем. Но где ж такого взять? Кто идет в Бездушный куст — тот идет за богатством, за корыстью, за легкой добычей, а значит, нечист. И клад тогда является ему — но не золотом, а змеей, не златом, а углем, не деньгами, а черепом человеческим. И смеется лес, и хохочет, и качаются деревья, и хлопают ветви, как пьяные бабы в пляске, и человек бежит, теряя шапку, крестясь и спотыкаясь о корни, и долго потом в деревне его зовут «бездушным», и никто с ним рядом не сядет за стол.
Кудеяр… Имя это наводит на здешнего мужика трепет и какую-то странную, почти родную гордость. Кто такой Кудеяр? Говорят, был он сыном великого князя, или боярином, или просто беглым человеком, которому жизнь надоела, а смерть не давалась. Но это всё сказки. А вот что правда: орудовал он в этих местах, и шайка у него была человек в триста, и жили они в самой чаще, в оврагах, в землянках, и никто не мог их достать. Был он страшен лицом, по одним россказням — черен, как цыган, по другим — светел, как немец, но глаза у него были нечеловечьи: один — черный, другой — синий, и когда он глядел ими, человек цепенел, как заяц перед удавом. Грабил он караваны на соляном тракте. Шли тогда из Астрахани обозы с солью, с рыбой, с товарами восточными — шелками да коврами, шли купцы с мошной, тугой от серебра, шли богомольцы к святым местам, шли арестанты в Сибирь, и всех их Кудеяр поджидал на лесной дороге, в том самом месте, где и сейчас еще можно разглядеть остатки старого тракта — поросшую бурьяном колею, по которой не ездят уже лет двести. И брал он не всё подряд, а выборочно. Бедного, говорят, не трогал, а богатого обирал до нитки. И была в этом какая-то своя, разбойничья справедливость, за которую народ его не то чтобы любил, а боялся с уважением. Будто бы даже и попы тайком молились за его здоровье, потому что и церкви он не трогал, а награбленное не пропивал с шайкой, а прятал в землю, в дупла, в колодцы старые, в пещеры, и все эти клады остались нетронутыми, зачарованными, ждущими.
Много охотников ходило их искать. Иные пропадали без вести, иные возвращались с пустыми руками, но с седыми волосами, иные находили, да не золото, а смерть свою. Рассказывают про одного тамбовского мещанина, Силуяна Петровича по прозвищу Жук. Был он человеком бывалым, вороватым, но набожным. Задумал он разыскать главный клад Кудеяра, про который в народе шептались: будто зарыт он на перекрестке трех оврагов, под старым дубом, на котором черная ворона гнездо свила из человеческих волос. Жук долго готовился: взял у знахарки заговоренную лопату, взял у попа святой воды в склянке, взял с собой петуха черного, чтоб кровью его жертвенной клад открыть, и пошел в лес на полночь. Пропадал он три дня. На четвертый выбрел на околицу, босой, без шапки, с пустыми, белыми, ничего не видящими глазами. Сел на завалинку и сидел, пока жена не вышла. Спросила она его — а он только губами пошевелил, но слова не вымолвил. И с того дня онемел Жук, и до самой смерти не проронил ни звука, только головой тряс и на лес рукой показывал. А когда помер, нашли у него на груди под рубахой горсть земли, пропитанной чем-то красным, и кусок старой, истлевшей кожи с непонятными знаками. Что там было, что он увидел — так и осталось тайной. Но теперь и его самого причислили к бездушным, и могилу его на погосте обходят стороной, и крест на ней покосился, и никто его не поправляет.
Но не одним Кудеяром жив Бездушный куст. Есть там еще одно место — овраг, называемый Пугачевским. Говорят, что в семидесятых годах прошлого, восемнадцатого, века стоял здесь отряд того самого Емельки Пугачева, или, как его величали, «Петра Федоровича» — государя, от смерти спасшегося. Отряд был в триста сабель, при пушках, и все они — люди отчаянные, смертники, которым уже нечего было терять. Пошли они на Тамбов, но не дошли, застряли тут, в этих дубравах, и ждали подкрепления. И тогда вышли против них рассказовские мужики с дубьем, с рогатинами, с ножами, и не своей волей, а по приказу фабрикантов, которые боялись за свое добро. Хитростью заманили пугачевцев в село, напоили их дурманом, а потом ударили. Тех, кто уцелел, загнали в лес, в овраг, и там добивали. Кровь лилась ручьями, и земля пила ее, и пила, и никак не могла напиться. А потом, уже после, когда все кончилось, нашли в овраге то, что не смогли унести с собой пугачевцы: медные пушки, железные ядра, знамя с двуглавым орлом, проткнутое насквозь, и сундук, набитый серебром и золотом — то ли казна походная, то ли награбленное. Сундук тот зарыли тут же, по-быстрому, в спешке, и ушли. А прийти за ним так и не пришли — кто сгинул в остроге, кто в Сибири, кто в петле. С тех пор и лежит тот клад в овраге, под корнями дуба-великана, и каждую ночь, когда ветер затихает и месяц встает над лесом, над тем местом поднимается слабый свет, желтый, как масло, и дрожит, и стелется по земле, и манит к себе. Многие его видели. Но никто не решался подойти. Потому что вокруг света — тишина, такая страшная, что даже кузнечики замолкают, и даже совы не кричат, и даже мышь в траве не шуршит. И в этой тишине чудится шаг — тяжелый, грузный, словно идут не ноги, а давят пушки и ядра. И слышится голос — низкий, с надрывом: «Не тронь, не тронь, не тронь». И тогда понимает человек, что клад тот — не его, что он заговорен не на богатство, а на смерть, и что тот, кто первым копнул землю на этом месте, уже никогда не выйдет из лесу.

Был у меня знакомый — Федор, из бывших охотников, старик с лицом, изрезанным морщинами, точно кора старого дуба. Он в молодости ходил в Бездушный куст по ягоды, по грибы, а потом перестал. Спрашиваю его — почему? Помолчал, поглядел куда-то в сторону, задымил самокруткой и говорит:
— Ты, мил-человек, не ходи туда. Там не место живым. Там, почитай, вся земля кровью пропитана. Сначала язычники, потом Кудеяр, потом пугачевцы… А еще, сказывали, при царе Иване Грозном опричники там непокорных казнили, и стоны их до сих пор в корнях стонут. Там каждая травинка на счету, каждый камень помнит, кто на нем последнюю молитву читал или последнее слово ругани. И души там — как листьев осенних. Они не ушли, они приросли к этому месту. И ходят меж стволами, и ждут, и зовут. А как дождутся — душу твою себе возьмут, взамен. Потому и зовется Бездушный куст.
Я спросил: а клады-то там есть? Он усмехнулся, погасил цигарку о подошву сапога и говорит:
— Есть. Только кому они нужны? Клад — это не деньги. Клад — это когда тебе сам черт в руки лезет. А черт, он просто так не полезет. Он за душу возьмет. Так что, — говорит, — сиди дома. Молись Богу. А в лес не ходи. Лес — он бездушный. Он ждет.
Старик умер прошлой осенью. Перед смертью все порывался куда-то идти, все руки к лесу тянул. Жена его, тетка Марья, крестилась и шептала: «Чур, чур, не бери его, бездушный, не бери, он наш, он крещеный». Но он всё равно ушел. А перед самой кончиной сел на постели, глянул в окно — а окно как раз на лес выходило — и сказал ясно, твердо, словно не умирал вовсе: «Зовет. Иду». И упал на подушку. И отмучился.
Хоронили его всем селом, а батюшка на отпевании трижды кадилом махал и всё на лес поглядывал. А когда гроб опустили, с того берега, где Бездушный куст, ударил такой ветер, что шапки с голов послетали. И в этом ветре, говорят, слышался смех — раскатистый, дикий, многоголосый. То ли лес шумел, то ли души загуляли, то ли сам Кудеяр новую душу встречал.

Кто ищет — тот найдет. Но лучше не искать. Лучше обходить это место за версту, креститься и читать «Отче наш». Потому что Бездушный куст — он не просто лес. Он — рана на теле земли, старая, незаживающая, и все, кто к ней прикасается, становятся частью этой раны. И уже не могут оторваться. И ходят, и бродят, и ищут клады, которых нет, и зовут других, живых, за собой. А может, это и есть главный клад Бездушного куста — не золото, не серебро, не казна разбойничья, а сама вечность, та самая, где нет ни креста, ни молитвы, ни памяти человеческой, а есть только глубокая, черная, древняя тишина, в которой нет души. И которая ждет. Слышите? Ветер стихает. Луна встает. И на поляне, над оврагом, загорается синий огонек.
Не ходите туда...