ВСТУПЛЕНИЕ
К тексту Эрнеста Баузе Жаклэ ВОСПОМИНАНИЯ…
(написанного в 1970 году к полувековому юбилею Революции и Красных Латышских стрелков).
Бурный ХХ век принёс в Курземе и Латвию очередные большие перемены, которые изменили исторические судьбы людей, страны, Балтии и Европы и России…
Национальное Возрождение в Балтии, к 1905 году привело к революцинной ситуации в хронически больной Российской империи, когда и культурные и социальные потрясения проявились в борьбе с историческим колониальным наследием, постгерманскими землевладельцами и чуждой имперской культурной русификацией и полицейским казачеством… Острота ситуации возросла после 1915 года, после наступления Германских войск на Ригу и эвакуации значительной части населения из Курляндии…
ХХ век принёс не только культурные достижения жителям Латвии в Стране и Мире, но и одни из самых больших людских потерь (в расчёте на единицу) в Европе от Мировых войн, Революции и депортаций тоталитарных режимов России и Германии… Отсюда и культурная проблема, замена населения культурно-чуждыми экономическими пришельцами, промышленные и торговые эксперименты…
В воспоминаниях Эрнеста Баузе Жакле описывается жизнь автора от подростка из Западной земли Латвии - Курземе, из-под городка Салдус. Этнически, как все курши семья наследовала латышскую культуру, и имела, в прочитываемом по документам и памяти корни и шведские (через мать Эрнеста из семьи Ангер) и немецкие от бастарда барона Мирбаха (многочисленный германский род , корнями из Вестфалии) и польские… То есть обычная европейская балтийская линия… к ХХ веку сельские дети уже получали регулярное школьное образование (а моя бабушка, Матильда Баузе, супруга Энеста Жаклэ, дочь лесничего (то есть госслужащего), в будущем получившего за профессиональные заслуги перед Латвийской республикой, Знак Ордена Трёх звёзд) и с гимназическим образование…
От событий 1905 года, через переломный 1917 год до середины 1920-х в советских партийных органах на Причерноморье (Крым и Южная Украина).
За пределами времени описываемо в Воспоминаниях, учёба в Москве в Институте Народов Запада и Красной профессуры в начале 30-х годов, преподавание философии и административная работа в учебных заведениях Северного Кавказа и Центральной Азии (Киргизии). Создание двух семей, первой под Одессой, с Ольгой Жаклэ (но латышская ментальность не совпала с причерноморской, теперь наследники этой ветки живут от Украины и Бельгии до Америки), потом в Москве, в 1930 году, брак с Матильдой Баузе (мир оказался тесен, тоже рождённой около Салдуса со стороны Броцаны, первой женщиной-депутатом Советов в Курляндии 1918 года), рождение и воспитание 4-х детей… Сложное, через тюремные допросы, преодоление расстрельного 1937-38 года в СССР, когда по признаку национальной принадлежности, в первую очередь и латышской, сталинские контреформаторы уничтожали наследие Революций 1905-17 годов, устранялись сотрудники госаппарата в ходе регулярных чисток.
Возвращение в Латвию, защита кандидатской диссертации и многолетнее преподавание философии в Сельскохозяйственной Академии и работа с аспирантами, работа пропагандистом ЦК Компартии Латвийской ССР
Пение в хоре и вокальных ансамблях – характерная черта жителей Латвии.
Воспоминания Эрнеста Баузе Жакле один из камешков в брусчатке истории Латвии и СССР, лично мне даёт понимание не только памяти моего деда и непростую палитру и исторического, социального и политического наследия жителей Латвии. В разное время, по-разному оцениваемого, но в большинстве случаев, это часть Нашей общей Родины и нашего общего Европейского Культурного будущего…
Я проиллюстрировал текст подборкой семейных фотографий архивов Жаклэ и Баузе первой половины XX века… В Музейных экспозициях Салдуса и Риги большинство этих фото уже не экспонируются, но фонды помнят всё…
Попробуйте посчитать, сколько раз в тексте встречается понятие «Латышский» и поймёте степень любви к отчизне всех выходцев из Нашей Страны (не смотря на противоположные политические воззрения). А степень уважения к Истории – наша Память. Тексты и некоторые фото обработаны доступными мне средствами ИИ через китайскую систему DeepSeek.
(с) Аликс Баузе Жаклэ
Королёв
15.03.2026
БАУЗЕ ЖАКЛЭ ЭРНЕСТ
ВОСПОМИНАНИЯ
ОБ УЧАСТИИ В БОРЬБЕ ЗА ПОБЕДУ ОКТЯБРЯ. 1970
Недавно исполнилось 50 лет Великой Октябрьской социалистической революции, за победу которой в Гражданской войне самоотверженно боролись миллионы трудящихся нашей Родины. Рабочий класс России в союзе с трудовым крестьянством свергнул ненавистный гнет помещиков и капиталистов, установил диктатуру пролетариата, отстоял молодую Советскую республику в войне против белогвардейцев и интервентов, в жестокой борьбе против всех классовых врагов в кратчайший срок построил социалистическое общество, общество без эксплуататоров, кулаков и спекулянтов, и в настоящее время строит бесклассовое коммунистическое общество.
Началом этой всемирно-исторической победы, с которой началась новая эра человечества, явилась Великая Октябрьская революция, творцом которой был наш героический советский народ, руководимый Коммунистической партией большевиков во главе с величайшим гением революции Владимиром Ильичом Лениным.
В братском сотрудничестве со всеми народами Советской России активное участие в борьбе за победу Октября принимали трудящиеся Латвии, особенно в лице своей вооруженной силы — Красных латышских стрелков. Массовое участие рабочего класса, батраков и трудового крестьянства Латвии в революции 1905 года, в восстании против царского режима в феврале 1917 года, участие в подготовке и осуществлении Великой Октябрьской революции, самоотверженная борьба латышских стрелков на фронтах Гражданской и Великой Отечественной войн; борьба за установление Советской власти в Латвии в 1919 году, свержение власти буржуазной Латвии в 1940 году — все это накопило в латышском трудовом народе славные боевые революционные традиции, связало его неразрывными узами братской дружбы с другими народами Советского Союза.
История революционного движения Латвии богата многими славными страницами борьбы трудящихся за свое освобождение как от вековых угнетателей — немецких «псов-рыцарей», ставших баронами, — так и от царских жандармов, казаков, драгунов и других карателей.
В этой связи интересно вспомнить высказывание В.И. Ленина в его статье «Юбилейному номеру "Циня"», где он дает оценку борьбы латышской социал-демократии и трудящихся Латвии в 1905–1906 гг. Анализируя стачечное движение и восстания в Латвии, Ленин пишет:
«Из этого видно, насколько сознательнее, единодушнее и революционнее выступал латышский пролетариат. Но известно также, что его руководящая роль авангарда в наступлении на абсолютизм не ограничивалась забастовочной борьбой: он шел в авангарде вооруженного восстания, он больше всех содействовал поднятию движения на наивысшую ступень, то есть на ступень восстания. Он больше, чем кто-либо другой, втянул в великую революционную борьбу против царизма и помещиков латышский сельскохозяйственный пролетариат и латышское крестьянство. Будучи одним из передовых отрядов российской социал-демократии во время революции, латышская рабочая партия оказалась впереди и в тяжелый период контрреволюции...» Далее Ленин указывает, что таково было следствие более развитого капитализма в Латвии и большей ясности классовых противоречий, национального гнета. Поэтому в Латвии не было «оппортунизма» и «ликвидаторства» (Ленин, т. 16, соч., стр. 235).
Мне в революцию 1905 года и в годы реакции было всего 11–16 лет, но ясно помню, что происходило в нашем уезде. Не было волости, где бы не восставали против царского режима и немецких помещиков. Только в моей, Лутринской волости, батраки и малоземельные крестьяне устраивали массовые восстания в Яунмуйже, шли на Айзпутское восстание. Я видел, как мой отец обходил «солдатские участки» (которые имели всего по 3 десятины земли, а «серые бароны» — по 100–150 га), мобилизуя людей на восстание. Я только потом узнал, что отец был избран в Комитет действия, которые В.И. Ленин называл Советами, и только после смерти отца в 1940 году узнал, что его жестоко репрессировали, избили до смерти, только случайность его спасла от гибели.
Пьяные каратели экспедиции, которыми руководили немецкие бароны (Бредерих, Раден, Мантейфель и др.), только в моей волости арестовали более 20 человек, из коих многие были расстреляны, остальные высланы на вечную каторгу. Особой жестокостью отличался тукумский барон имения Дурбе, где пьяные драгуны в подвале инквизировали арестованных, истязянных с балкона бросали на закопанные в землю штыки, а бароны в это время пировали, плясали, наблюдая мучения людей. Царское правительство платило инквизиторам по 10 рублей золотом за каждого убитого революционера, водку давало даром.
Меня, как юношу, глубоко волновали подобные действия карателей, и я искал индивидуальные средства борьбы. Нашел старый бульдог, но отремонтировать его в сельских условиях не мог. Тогда я из железной трубы изготовил ружье, порох делал из порошка «калькалориум», который продавался в аптеках. Этот порошок, которым полоскали рот, смешанный с тертым углем, давал доброкачественный порох. Думал таким образом стрелять баронов, которые часто проезжали возле моей хаты от Яунмуйжи до Сатики и обратно. Но из-за условий работы дождаться их не мог, тем более что, начиная с 1906 года, баронов сопровождали драгуны, и я бросил идею индивидуального террора. Только с 1911–12 года, когда я познакомился с большевиками, впервые узнал об идеях Маркса, Энгельса, Ленина, я стихийно стал идти их путем.
Я, конечно, тогда еще не знал ленинскую тактику связи членов подпольной партии с легальными рабочими организациями, но мы в своей волости стихийно организовали драматический и хоровой кружки, где ставили прогрессивные пьесы и пели революционные песни. Разрешение на постановки получали от кулдигского уездного начальника (не помню фамилии барона), но присланный на постановки стражник совершенно не реагировал, когда мы пели «Сломанные сосны» Райниса. Но публика реагировала, и мы, участники кружка, все превратились в большевиков. Такова сила ленинских идей, наш дирижер был большевиком, что мы узнали только потом. Мы его обожали как самого идеального человека.
Я, как доброволец Красных латышских стрелков, в своих воспоминаниях хочу рассказать о некоторых боевых эпизодах и впечатлениях в той части, где я служил, а также в борьбе за хлеб и социализм в Особой ударной продовольственной комиссии Трудармии Украины, где служил после окончания Гражданской войны.
Февральская революция меня застала в военной казачьей мастерской Северо-Западного фронта в гор. Бежице Орловской губернии, где служил рядовым-шорником. В мастерской еще с 1916 года, как и в годы реакции в Латвии, проводил революционную пропаганду среди солдат, участвовал в культурно-просветительной работе в латышском клубе. За это меня однажды вызвал начальник мастерских полковник Князев, грубо предложил прекратить эту работу и угрожал отправить на фронт. Я, конечно, революционную работу продолжал, только более конспиративно.
После февральской революции, которую встретил с величайшим восторгом, был избран в Солдатский революционный комитет (Совет). Председателем Комитета был т. Чистяков Яков и секретарем Ширяев Петр. Комитет возглавил борьбу солдат за политические свободы против офицерского старого режима, за учет и сохранность имущества мастерских и помогал местной парторганизации вести борьбу с меньшевистско-эсеровским засильем в городе. В дни Октябрьской революции наш Комитет участвовал в организации и укреплении Советской власти в городе. Начальник мастерских Князев бежал на Дон, где его убили батраки на собственном хуторе.
Одним из эпизодов октябрьских дней был штурм Инженерного клуба Брянского завода, где укрепились реакционные элементы Временного правительства Керенского вместе с эсерами и меньшевиками. Так как единственной войсковой частью в городе была наша, Красной гвардии не было, то наш Комитет организовал из надежнейших солдат боевой вооруженный отряд, который окружил и занял клуб. Его защитники панически бежали. Интересно отметить, что по пути к клубу к нам присоединилась группа анархистов. Но когда мы заняли клуб, где белогвардейцы собрали много провианта и амуниции, анархисты начали громить это имущество и присваивать конское оружие, консервы и др. Тут мы их обезоружили и не совсем вежливо прогнали. С тех пор мы в Бежице их больше не встречали. Только позже на Украине часто имели дело с бандами «батьки Махно», но об этом потом.
В мае 1918 года демобилизовался из старой армии и в ноябре того же года, после революции в Германии, вернулся в отцовский дом, откуда в январе 1919 года добровольно вступил во Второй Латышский стрелковый полк Красной Армии, отправился на фронт возле Скрунды, был назначен командиром отделения пятой роты.
Не ставлю цель рассказать здесь о боевых действиях Латышской стрелковой дивизии в борьбе за Советскую власть в 1917–1918 гг. Об этом имеется много литературы и воспоминаний. Взглянув на схему боевых действий этой дивизии, мы видим, что она участвовала в боях под Нарвой и Невелем в феврале 1918 года при разгроме немецких войск, наступающих на Питер; латышские стрелки охраняли Смольный — штаб революции в октябрьские дни и Советское правительство в Кремле; участвовали в разгроме эсеровских восстаний в Москве и Ярославле; помогли раскрыть «заговор послов». Стрелки дрались с белочехами и белогвардейцами на Волге, Дону, в Воронеже и Ростове, в Казани и на Урале и т. д.
В декабре 1918 года Латышская дивизия в неполном составе и неукомплектованная после кровопролитных сражений в 1918 году начала освобождать Латвию от немецких оккупантов и местных националистов, заняла Валку, Цесис, Даугавпилс, и в начале января — Ригу, Елгаву, Тукумс, Салдус, Лиепаю и др. Сильно измотанная первая бригада остановилась на линии реки Венты, где были сконцентрированы крупные силы отборных карательных войск ландесвера, гвардейская дивизия под командованием фон дер Гольца из добровольческого офицерского состава и немецких баронов Прибалтики. Корпус Гольца был спешно переброшен Антантой из Финляндии, где он утопил в крови революцию, и теперь имел задание кровью залить Латвию, окружить и уничтожить им ненавистных латышских стрелков. К слову сказать, эти немецкие палачи являлись предшественниками и учителями немецких фашистов, эсэсовцев, как они показали себя в Великой Отечественной войне.
Так, гольцовцы зверски расправлялись с мирными жителями, с удовольствием расстреливали женщин, детей и стариков от Либавы до Риги, засыпав дороги трупами людей. Так один из участников «Железной дивизии» З. Соломон вспоминает: «Мы стреляли в изумленные толпы людей, бесились и снова стреляли, нагоняли людей. Мы гоняли латышей, как зайцев, по полю, сжигали каждый дом, взрывали каждый мост, опрокидывали каждый телеграфный столб. Трупами мы заполняли колодцы и забрасывали гранатами. Мы уничтожили все, что нам попадало на пути, и сожгли все, что могло гореть. Где мы проходили, там стонала земля от разорения». Так писал этот гангстер в 1941 году, поучая своих наследников — фашистов и гангстеров США во Вьетнаме и Камбодже сегодня (см. Дризулис, Крастынь. Борьба за Советскую власть в Латвии, 1967 г., стр. 333, на лат. языке).
Надо отметить, к слову, что тогдашние белогвардейцы, как потом и фашисты, широко употребляли подкуп местных шпионов и провокаторов. В 1919 году у гольцовцев была ставка «за голову» советского человека 3000 марок, и находились охотники зарабатывать эти тысячи. Так, например, в 1919 году, после отступления, в Салдусе были наклеены объявления, что за голову такого-то получат 3000 марок, в том числе за голову Матильды Баузе. И ко мне пришел в отцовский дом «школьный товарищ» Роберт Круктис, тот самый, который явился к родителям М. Баузе. Он так хотел повидаться со мной. Но ему не удалось заработать на наших головах.
План Антанты был — окружить красных стрелков, отрезать им путь отхода из Эстонии на Двинск частями Булак-Балаховича и белоэстонцев, с Польши на Двинск — пилсудчиками и немецкой армией. В.И. Ленин 3 апреля 1919 года разоблачил план империалистов, указывая, что они действуют по единому плану и с запада, и с востока, чтобы задавить Советскую республику. Что касается латвийского плацдарма, то Ленин пишет: «Товарищ из Латвии говорил о том, в какое положение попали тамошние товарищи. Большая часть страны переживает такие бедствия, о которых московские рабочие не имеют представления, бедствия нашествия и многократного опустошения деревень движущимися толпами войск. Теперь немцы идут на Двинск, чтобы отрезать Ригу. С севера им помогают эстонские белогвардейцы на деньги, которые посылает Англия, при помощи добровольцев, которых посылают шведы и датчане, насквозь подкупленные миллиардерами Англии, Франции и Америки. Они действуют по совершенно ясному для нас общему плану... Они... сочли момент достаточно удобным для использования, для того чтобы предоставить Гинденбургу часть войск и усилить натиск с запада на истерзанную, измученную Латвию и угрожать нам. С другой стороны, Колчак одержал ряд побед на востоке и, таким образом, подготовляют условия для последнего и самого решительного натиска на страны Согласия» (В.И. Ленин, соч., т. 29, стр. 231–232).
Силы на латвийском фронте были очень неравны. Одна бригада и небольшие кавалерийские части на весь западный фронт по реке Венте. Остальные части дивизии находились на Видземском фронте. Правда, одно время была организована вторая Латдивизия, но все части были очень неполно укомплектованы. А против нас только на Венте стоял целый гольцовский корпус, хорошо вооруженный Антантой, когда мы берегли каждый патрон. В целом враг был во много раз сильнее нас и по вооружению, и по численности. Поэтому и у нас не было сплошного фронта, как у врага. Мы стояли часто даже поротно с интервалами 20–40 километров, как в Яунмуйже — 15 км от Скрунды в сторону Пампали, где до Ауце наших частей не было. Враг это выгодно для себя использовал, держа нас в постоянном окружении, из которого нам каждый раз приходилось вырываться с большим трудом и лишними жертвами. Но, несмотря на такое преимущество врага, жертв у него было больше, ибо у немцев воевали каратели-мародеры, трусливые шакалы, а наши стрелки были опытными воинами, закаленными в боях.
Небезынтересно отметить, что душители революции применяли против нас разрывные пули в районе Скрунды, Добеле, «Пулеметная горка» и др. Вероятно, поэтому я до сих пор не могу терпеть всякие щелчки, похожие на взрывы этих пуль, даже щелчки картежников в вагонах, хлопанье «модернизированных» дверей и др. Может быть, антагонизм против разрывных пуль мне оставил рефлекс потому, что между Скрундой и Яунмуйжей первое мое «боевое крещение» происходило как раз под разрывными пулями на пологом берегу Венты, где не было никаких укрытий...
Далее приведу несколько боевых эпизодов, где я сам участвовал.
Наша 5-я рота в январе-феврале стояла левее Скрунды километров 15, в хуторе Яунмуйжа (теперь колхоз «Циня») по направлению на Пампали. В ту сторону, вероятно, километров 30 или более, на фронте ни одной нашей части не было. Нам жители Пампали сообщили, что немецкие мародеры систематически приезжают грабить население, забирают продовольствие, угоняют скот, бесчинствуют. Они просили нашей защиты. Но так как роту мы не могли растянуть сплошным фронтом на 30–40 км от Скрунды до Пампали и дальше к Ауце, то решили послать в Пампали засаду — десять человек, чтобы проучить грабителей. Мы ушли километров 15 от своей стоянки, человек 8 засело возле ворот имения, куда должны были приехать мародеры. Двоих красноармейцев послали в сарай, мимо которого должны были проезжать, приближаясь к воротам, мародеры, чтобы окружить врага.
Нам не пришлось долго ждать. Вскоре из леса на расстоянии менее километра показались 3 подводы с фрицами. Они были вооружены ручными пулеметами, винтовками и ручными гранатами. Их вооружение превосходило наше, а численность равнялась примерно нашей. Окружению мародеров помешали наши часовые в сарае, которые открыли несвоевременный огонь, когда они поравнялись с сараем. Такая тревога дала возможность им круто повернуть и удирать, иначе мы их взяли бы под перекрестный огонь, уничтожили бы или взяли в плен. Мы с ворот тоже открыли огонь, но они полегли на телегах и, отстреливаясь, отдалялись. Сколько их полегло на телегах, трудно сказать.
В этой схватке я заметил, что при повороте одна немецкая подвода опрокинулась и из нее вывалились какие-то предметы. Несмотря на перекрестный огонь, я побежал к месту падения телеги и захватил ценные трофеи — ручной пулемет с коробками лент и ручные гранаты, в чем мы очень нуждались. Этот пулемет оставили мне, и я его с успехом использовал потом, когда немцы наступали на нас по всему фронту. Мое поведение с захватом трофеев усмотрели боевой заслугой, и командование меня назначило командиром отделения, хотя я до сих пор не понимаю, в чем тут у меня была боевая заслуга. Несмотря на то, что я был в полку одним из самых молодых бойцов, меня избрали членом полкового суда. К слову надо сказать, что в первые дни, когда я поступил добровольно в полк, ко мне в роте относились с недоверием, потому что у меня на шинели был меховой воротник, который мне подарил отец, когда я ушел на фронт. Об этом недоверии я узнал только позже, но оно вскоре угасло, и я за это не обиделся, ибо осторожность должна быть.
Интересным был короткий боевой эпизод в районе нашей роты, где наше отделение на одном хуторе окружило 15 мародеров. В коротком бою 7 немцев было убито и 8 взято в плен. Когда пленные копали яму для похорон своих убитых, они думали, что роют яму для себя и будут расстреляны. Они мерили нас своим аршином. Но мы не были убийцами и не издевались над ними. Такова была наша военная мораль. Поэтому я им растолковал по-немецки, что они роют яму не для себя, а для своих павших «коллег». Тогда их усталость прошла, они стали рыть веселее, и мы их отправили в штаб.
В начале марта 1919 года Гольц, сосредоточив на берегу Венты свой корпус, пополненный добровольческой «Железной дивизией», состоящей из гангстеров и немецких баронов, первой гвардейской дивизией и белолатышским батальоном, пошел в наступление по всему западному фронту Латвии. Одновременно по плану Антанты пошли в наступление белогвардейцы из Эстонии и белополяки с немцами. Оба эти потока направлялись на Двинск, чтобы отрезать нашим полкам отступление и уничтожить нас.
При таком положении на участке нашей роты 3 марта 1919 года наступал целый батальон, не считая больших разрывов между ротами на обоих флангах, где враг продвигался беспрепятственно, чтобы окружить нас, как было потом и у Добеле, у Калнциемса, и везде.
Мы развернули роту в районе хуторов Яунмуйжа между Скрундой и Пампали рано утром. Заняли позиции в снегу в шагах 400 от своей стоянки, состоящей из нескольких раскинутых крестьянских хат среди садов (теперь там вырос целый поселок сельхозартели «Циня», и это место теперь трудно узнать).
Наша рота была развернута в цепь на небольшом участке и храбро обороняла свои снежные «позиции». Мое отделение находилось на левом фланге обороны. Далее по фронту от меня налево разрыв около 30–40 километров где-то за Пампали, а от правого фланга роты до следующих нескольких рот в Скрунде разрыв около 15 километров. Попробуйте так воевать с впятеро превосходящими силами противника, который притом гораздо лучше вооружен! Но мы все же воевали безбоязненно, и не только воевали, но и били врага, нанося ему гораздо больше потерь, чем были у нас.
Я вначале обстреливал немцев из их же пулемета, взятого у Пампали. А когда кончились ленты, отослал его в обоз и перешел на «японку», которая стреляла очень метко. В роте, кажется, больше пулеметов не было, они были сосредоточены в пулеметной команде, которая находилась у Скрунды, где был самый ответственный участок фронта.
Так мы держали фронт с утра до 17 часов, вероятно. С центра обороны, казалось, никакая опасность не угрожала, ибо из-за домов и деревьев фланги были необозреваемы. К вечеру рота отступила на линию наших домиков для ночевки, так как командование, вероятно, установило, что нас окружают. Теперь видимость флангов стала еще хуже. Рота, оказалось, уже отошла к лесу, чего мы на участке своего отделения не знали. Поэтому я с командиром другого отделения и с одним бойцом заняли удобную позицию между нашим домиком ночевки и длинным сараем на картофельной скирде. Оттуда был хороший обстрел по фронту, но вправо и влево видимость была закрыта. Мы увлеклись, брали на мушку поднимающихся со снега белогвардейцев и радовались, как они падали и больше не поднимались.
Стало тихо, перестрелка совсем прекратилась, и через некоторое время из-за домика загремело: «Ура!» Мои два товарища на скирде, которые были опытнее меня на войне, сразу исчезли за конец сарая слева. «Ура» приближалось, но у меня мелькнула мысль, что утром, уходя на фронт, многие в домике оставили патроны, ручные гранаты — словом, амуницию, которая у нас была дефицитна. Я не мог оставить это врагу, побежал в домик, забрал патроны, гранаты, напихал полные карманы, за пазуху, за пояс, и еще в руках осталось несколько гранат. Там я оставил только свой подозрительный меховой воротник... Когда я вышел из домика, справа на меня из-за угла навалилась куча белогвардейцев, человек 8. Они были от меня в шагах 10–15. Почему они не стреляли, не знаю. Может быть, по уставу или был приказ взять нас живьем, чтобы поиздеваться; или, может быть, их напугали мои гранаты в руках. Они шарахнулись за угол домика, а я за другой угол, в скирде, которая была нашим дзотом, затем сделал пару прыжков за конец длинного сарая, куда ушли мои товарищи по скирде. И когда я перебежал дорогу Скрунда — Пампали, то увидел дугу белых справа и слева, т. е. наше полуокружение, а наша рота серыми точками на белом снегу — возле леса, возле леса, так, с километр. Мои коллеги по скирде уже успели пробраться на одну треть расстояния до леса. По ним вначале били с обеих сторон из немецких согнутых флангов два тяжелых пулемета. Но вскоре они уже оказались вне досягаемости, и оба пулемета направили свои очереди на меня.
Признаюсь, было довольно туго, и пришлось очень внимательно лавировать, кланяться пулям, падать в снег, подниматься и опять прыгать вперед по очень глубокому снегу. Это была настоящая физзарядка с психической тренировкой. Пришлось взять на вооружение и свой прирожденный музыкальный слух. Когда жужжанье пуль с пулеметных очередей подходило близко к уху, ложился в снег. Но сложность этой «музыки пуль» была в том, что очереди шли беспорядочно с обеих сторон, поэтому ложиться приходилось часто. Устал, но тащился вперед, и наконец у леса догнал свою роту невредимым. Это, вероятно, случайность!
Я тогда удивился тому, что в нашей роте у пары человек были только небольшие царапины, но немцев мы уложили порядочно. Летом 1967 года я проехал в те места, узнал у стариков, что в этом бою в Яунмуйже было похоронено более 15 «псов-рыцарей», не считая тех раненых и убитых, про которых говорил выше и которых немцы прибрали в начале боя за хутором. Всего наша рота вывела из строя убитыми около 25 человек, пленными 8 человек и неизвестно сколько ранеными. У нас же жертв не было, за исключением нескольких раненых. Да, я забыл записать на счет немцев убитых и раненых на другой день после оставления Яунмуйжи на дороге, но сколько — тоже не знаю. Значит, мародеры были отличными вешателями, но плохими вояками. Целый батальон потратил весь день, чтобы прогнать роту. Они ползли вперед, как не евшие. Мы при таком соотношении сил в течение нескольких часов их полностью окружили бы и уничтожили до единого.
Признаюсь, что эти бои у Яунмуйжи были платой «псам-рыцарям» за вековое угнетение, за уничтожение самого старшего прибалтийского народа — древних пруссов в Западной и Восточной Пруссии, за инквизицию моего отца в 1906 году и т. п.
Что касается страха, то такое чувство солдаты обычно теряют после первых боев. Так было и со мною. Страх до поседения волос был у меня еще в юности, в 1915 году, когда попал в плен к немцам и через час сбежал. Дело было так. Салдусский пристав немец Зельгейм по распоряжению правительства, с опозданием, т. е. за день до прихода немцев, мобилизовал досрочно в армию и направил человек 500 не на Тукумс — Ригу, а через Ауце, зная, что там уже немцы. Конечно, немцы нас пленили у Звардского леса, предупредили, что при попытке к бегству — расстрел. И когда нашу колонну от Зварде повернули на Лиепаю, я решил бежать. Младший брат Карлис не соглашался, боясь расстрела. Лес был на правой стороне. Немецкие кавалеристы конвоировали нас с обеих сторон через каждые 7–10 шагов. По сторонам дороги — глубокие широкие канавы. Лес — старые редкие деревья. Только полоса метров 40–50 возле дороги — выруб с 1907 года, чтобы «лесные братья» не могли стрелять в баронов, — покрыта молодой порослью, где можно укрыться от глаз врага. Я взглянул назад на конвоира, шагов 5 от нас, схватил брата, одним рывком перебросил через канаву, и мы побежали в лес по дорожке. Как по сигналу, за нами перескочили канаву еще несколько человек.
Немцы всполошились, стали кричать, остановили колонну и пошли стрелять убежавших. Мы с братом по тропинке пробежали заросли, увидели, что лес слишком редкий, вернулись назад в кусты, спрятались за тремя елками в шагах 8–10 от дороги, где стояла команда пленных. Немцы спешились и пошли искать беглецов с винтовками на изготовке. Мы их очень ясно видели на расстоянии 7–9 шагов, но они смотрели вперед и прошли мимо нас, полагая, что так близко беглецы не остановятся. Они прошли до редкого леса, стреляли, раздались смертельные крики, умолкли, и все стихло. Мы ждали, что немцы вернутся, увидят нас и тогда конец, но мы их не дождались. Они, вероятно, вернулись другим путем, но в неизвестности сердце стучало, как никогда.
Солнце шло к закату, а время в ожидании смерти тянулось, как вечность. Наконец, мы услышали, как скомандовали колонне на поход, она удалялась, прошла с полкилометра, где лес начался по обеим сторонам дороги. Там поднялась опять стрельба, шум, крики. Потом мы узнали от убежавших товарищей, что там еще многие убежали в лес, были опять жертвы.
Мы сидели в кустах до рассвета, полагая в своей неопытности, что немцы нас караулят. Мы находились уже в тылу немцев и отходить надо было через ту же дорогу, где нас пленили, где могли наткнуться на врага. Вышли к дороге против Звардского озера, разведали, нет ли на дороге немецких войск или патрулей. По канаве, нагнувшись, обошли озеро и по компасу по лесу направились в сторону Тукумса, вышли из окружения, легли в стоге сена вечером другого дня. Но ночью нас опять настигли немцы, и пришлось идти дальше на Ригу. Копали траншеи и строили проволочные заграждения для наших солдат возле Слоки. И, наконец, очутились в Витебске, где случайно встретили родителей и других членов семьи. Оказывается, родители там же возле Тукумса попали под перекрестный огонь, потеряли последние свои вещи и на пустой телеге уехали.
Вот это и было первое боевое крещение, только без оружия в руках. С оружием мы иначе поговорили бы с завоевателями мира. Вот тогда и появились на висках первые седые волосы, которые я носил всю жизнь, пока в связи с фронтами и культами личности все не превратились в белые.
Второе боевое крещение было возле Скрунды, где мы демонстрировали на берегу Венты, и нас сильно обстреливали этими паршивыми разрывными пулями. Скрыться было негде в редких молодых сосенках на пологом малоснежном бугре, а пули разрывались то справа, то слева, то возле ног или головы. Это тоже был еще страх!
Но потом я привык к смерти, примирился, страх исчез окончательно, и осталась только необходимость осторожности по уставу. Так было и тогда, когда маневрировал между несколькими пулеметами по глубокому снегу, спешил к своим как опоздавший отступающий, что со мною случалось часто.
После отхода нашей роты с Яунмуйжи, когда и скрундская группа, где были кровопролитные бои, тоже оставила свои позиции, переночевали в хуторе на улице с километр от нашей резиденции. Утром немцы, полагая, что мы отошли далеко, смело передвигались по большаку от Пампали на Скрунду. Шел большой обоз на лошадях. Наша рота сделала засаду, подпустила белых близко и открыла огонь. Обоз рассыпался, возникла паника, немцы спешились и стали отстреливаться. Но они потерпели поражение, рассыпались, беспорядочно отошли, оставив на дороге своих убитых и трофеи.
Через пару дней, когда немцы нас опять окружали, мы с боями стали отходить к Салдусу и достигли его через неделю. Оставление Салдуса, где я провел часть своей молодости, было одним из самых печальных дней всей моей жизни. Был темный, туманный, тихий мартовский день. Второй полк в неполном составе отходил. Он, как и другие полки, сильно сократил свой состав в боях на всех фронтах Советской России в 1918 году. К нам у Венты приходило очень много добровольцев, но мы не могли им всем дать оружие, которого не хватало. Перешел фронт и был зачислен вначале в мое отделение двоюродный брат того Петерса, который был помощником т. Дзержинского. Петерс был тихим, дисциплинированным воином, но уже членом партии. Потом он выдвинулся на ответственной работе в бригаде.
До Салдуса нас немцы постоянно с большим перевесом сил преследовали и окружали. Когда мы подходили к Салдусу, с горы на правом берегу Цецере, где теперь разросся целый новый город, наша батарея обстреливала дорогу на Скрунду, откуда двигался противник. Гром пушек разливался раскатами по лесам и долинам родного края, постепенно замирая и вспыхивая вновь. «Прощай, прощай, последнее прости родному, дорогому уголку, где прошла беззаботная юность! Но мы еще вернемся к тебе, родная мать!» Эти впечатления я долгие годы втайне носил в своей душе, вспоминая в тиши ночной в бурные годы борьбы с Деникиным, Врангелем, махновцами, как и в годы борьбы с троцкистами, и в годы культа личности, пока 1940 год не принес радостную весть о новой революции в Латвии. И теперь я ясно представляю панораму оставления Салдуса в 1919 году 10 марта.
После Салдуса мы поздно ночью остановились в Яунпилсе. Ночь была очень тревожной, так как по соседству шли артиллерийские и пулеметные бои с немцами, обходившими салдусскую группу из Ауце. Наша славная артиллерия громила интервентов. Было немало жертв у противника. Мы, рядовые бойцы, тогда не знали, что наш полк уже окружен, что 15 марта немцы заняли Тукумс и движутся на Елгаву, которая 19 марта находилась уже в руках немцев, и с юга в то же время подходят к Бауску. А Второй полк 19 марта находился еще в Добеле. Мы отделались главным образом ранениями.
Наша пятая рота заняла позиции на берегу реки Борзе на западе, т. е. в сторону Елгавы. Другие части были размещены в других частях города и окрестности. Нашу роту враг стал обстреливать с нашего тыла минометами. Началась пулеметная и винтовочная перестрелка. Так мы вели круговую оборону пару дней и сами поняли, что находимся в далеком тылу противника.
Так как дорога для прямого отхода на Елгаву была занята противником, командование решило выйти из окружения обходным путем по тылам через леса на Кримуны, Тервете, Элею, Бауск, Иецаву. К вечеру мы прошли город Добеле левее салдусской дороги. Со всех сторон по крышам домов гремели пули. Полк выстроился на широком поле в две цепи. Посередине поместили обозы и артиллерию. Подойдя к лесу, справа из хутора застрочил пулемет. Пали две лошади с батареи. Но артиллеристы не растерялись, повернули к дому орудие и кинжальным огнем (прямой наводкой) разбили пулемет. Дом загорелся. Меня с частью отделения послали преследовать засаду, мы ее догнать не могли, немцы исчезли в лесу.
К утру миновали Тервете, направились к Елее. По дороге были стычки с немцами. Возле Елеи курсировал вражеский бронепоезд и сильно нас обстреливал. На дороге у одного нашего пулеметчика вражеская пуля прошла со спины насквозь, застряла и кончик торчал снаружи. Какой-то санитар или фельдшер мучился, но не мог вытащить пулю. Я рассердился, выхватил у него пинцет и удалил пулю. Помог мой опыт в военном госпитале Петрограда в 1916 году.
Наши стрелки шли, нагнувшись, по канавам дороги, чтобы укрываться от перекрестного огня противника. Таким образом к вечеру мы достигли Бауска, где противник был уже совсем близко. Ночевали в каких-то холодных помещениях, грелись друг возле друга под своими шинелями, которые, как верные друзья, всегда выручали даже в снежных сугробах («Мы шинелью одной накрывались с тобой, комсомольцы двадцатого года»). Сколько километров мы проходили за день от Скрунды до Яунпилса, от Добеле до Бауска — не посчитал, что было бы интересно; а также от Калнциемса до Огре, по болотам и лесам, в течение одного дня.
Так мы вышли из очередного окружения и с Бауска утром пошли на Иецаву, заняли позиции в сторону Елгавы недалеко от хутора Залите на берегу Лиелупе. Там находились продолжительное время, маневрировали, охраняли переправу через реку. Здесь к нам пришла весна, зазеленела трава, березы. Расположились возле болота, слушали по ночам дивные шумы и крики болотных птиц. Иногда наши часовые даже думали, что с болота к нам тайно подбирается враг, чтобы застать врасплох. Потом привыкли к этим ночным пляскам водных птиц и относительно спокойно спали в цепи на зеленых кочках. По утрам ходили к крестьянам за свежим молоком и т. п. Но долго такая беззаботная жизнь не продолжалась.
Из иецавского участка нас одним ясным июньским вечером вызвали в Ригу. Нас сменяла другая часть. В Риге мы за пару дней привели себя в порядок и по калнциемскому шоссе и старой военной бронированной дороге через «Тирельское болото» вышли на Калнциемский мост. Наша рота опять стояла отдельно, немного ниже моста без телефонной связи с другими частями. Мы каждый день ходили демонстрировать, имели стычки с неприятельской разведкой, щупали мост, доходили до самого моста или до реки. Там нас каждый раз немцы «угощали» плотным пулеметным огнем, разрывными пулями, и мы отходили. Нам тогда никто не говорил, что есть приказ занять Калнциемс. Об этом мы узнали гораздо позже. Особенно начиная с 18 мая каждый день вставали в 4–5 часов утра и начинали наступать. Ночевали мы в старых землянках на краю болота перед широкой полосой проволочных заграждений, оставшихся от империалистической войны, где погибли старые стрелки.
Мы явно чувствовали нехватку сил против полчищ армии Гольца, но шли в наступление. Остальные роты наступали с района «Пулеметной горки» и также безуспешно, с большими потерями. Оказывается, мы выполняли приказ начштаба Латвийского фронта полковника старой армии Мангула. Приказ был — занять Калнциемс по ту сторону Лиелупе и прогнать врага обратно к Венте. Ясно, что такой приказ был предательским...
В таких невыгодных для нас условиях объединенные силы Антанты начали общее наступление по всему фронту Латвии. 22 мая 1919 года со всех сторон — от Лиелупе, Алуксне, Двинска — по плану, о котором говорил В.И. Ленин, белогвардейцы хлынули на стрелков, чтобы их окончательно окружить и уничтожить.
Того же дня в четыре часа утра мы опять предприняли наступление. Но когда рота вышла из землянок на лесную вырубку, мы оказались окруженными. По-видимому, замысел врага был опередить нас, застать врасплох и спящих уничтожить по-китайски в открытых землянках. Немцы прятались в лесу по краям вырубки на расстоянии 30–40 метров. Они не стреляли по нам, ибо мы шли им в тыл маленькой кучкой и не были опасны, было бы чего жарить... Они пустили сигнальную ракету уже около нашей стоянки (землянок). На этот раз нам тоже удалось вырваться из окружения без жертв благодаря кустарникам. Отходили и попали в проволочное заграждение на краю болота. Я опять остался последним, так как резал проволоку ножницами, которые стрелки по разным причинам побросали, чтобы пропустить свое отделение. За это время мои ребята, как куропатки, один за другим исчезли в болоте, я их потерял, остался один. Потом оказалось, что часть отделения ушла влево через болото на Бабите (Пупе), часть направо через болото на Олайне.
Путь был тяжелым по топкому болоту, но я не бросал ни проволочные ножницы, ни лопату, не говоря уже про оружие, как это некоторые делали в трудную минуту, вышел на елгавскую дорогу около Олайне в сторону Риги. Недалеко позади рвались снаряды и трещали пулеметы. Там наступали немцы, и какие-то наши незначительные силы их пытались задержать. Я держал путь на Ригу, а из своего отделения никого не видел. Они были впереди. Вообще дорога была пуста. Придя в Ригу около обеда, я почувствовал сильную усталость и жажду, ибо погода была жаркая. Решил завернуть к знакомым в Задвинье, между понтонным и железным мостами. Там еще и теперь стоит самое большое в том квартале здание, улицу не помню. Мне и в голову не приходило, что немцы уже в Риге.
Меня сразу не узнали. Взглянул в зеркало и сам чуть не испугался: был черный, как негр, от болотной тины, пота и дорожной пыли. Меня напоили чаем, предложили остаться у них. Это предложение я отклонил и направился к понтонному мосту. Улица на берегу была захламлена. Я прошел к мосту, и в шагах 30–40 передо мной открылась совершенно неожиданная для меня картина: вся улица и добрая часть моста была полна сине-серыми шинелями. Большая немецкая колонна, как лавина, валила в Ригу. Не слышно было нигде ни одного выстрела. Я круто повернул обратно на железный мост, который шел рядом с железнодорожным, и торопился изо всех сил обогнать немцев. Это мне удалось. И когда я был уже на берегу, видел, как серый поток с понтонного делился на три колонны: одна пошла прямо мимо замка по улице Альберта, другая влево, на пристань, третья направо — к станции, опять навстречу мне. Но я успел спуститься к станции и вышел на улицу Марияс.
Ни одной живой души на улицах не видел. Кто-то наливал воду из верхнего этажа. Шел и думал: «Эх, если бы мой ручной пулеметик, который я отнял у фашистов-мародеров возле Пампали, пошутил бы я с ними на мосту». Удивился, что никто не догадался поставить перед мостами несколько пулеметов и пушек. Хорошая тогда каша получилась бы на мосту, и немцам Ригу так скоро не видать бы. Этот вопрос мучил меня всю жизнь, так как тогда не знал и только нутром чувствовал, что должно быть предательство.
Шагал далее на Огре и там вечером нагнал часть своей роты и своего отделения. Узнал, что многие с Калнциемса, выходя из окружения, повернули налево и присоединились к другим частям батальона. В Огре ночевали возле речки, не евши и не пивши. Стрелки сообщили, что некоторые отдельные командиры, например командир 5-й роты Стурит, нарочно остались и перешли к белым. Но это была капля в море. Стрелки, которые прошли огонь и воду, обошли полсвета с боями за Советскую власть, безбоязненно пошли дальше защищать свою Родину на степях Украины. Конечно, некоторая небольшая часть стрелков осталась в тылу у врага, просто не могла выйти из окружения, которых немцы и буржуазные националисты потом дико истребили.
То, что не было ясно в связи с таким неожиданным падением Риги без боя 22 мая 1919 года, прояснилось окончательно, когда уже после Отечественной войны начали издавать воспоминания участников Гражданской войны. Так, например, комиссар первой бригады т. Муцениек А. в книге «За Советскую Латвию» (Воспоминания борцов, ч. I, ЛГИ, Р., 1958 г., стр. 371–391, на лат. языке) подтвердил мои догадки и мои сомнения о неблагополучии в руководстве военными операциями при защите Риги и др.
Приведу некоторые факты, которые мне тогда не были известны. Тов. Муцениек указывает, что наступление, согласно приказу Мангула, начатое 19 мая 1919 года и повторенное по приказу же Мангула, показало, что немцы были информированы и вполне подготовлены к этому, и каждый раз, также в последний раз — 22 мая, — наступление терпело неудачу, изматывало стрелков, ибо резервов никаких не было. Такое изматывание стрелков происходило и на елгавском участке фронта. А когда командиры бригад и полков 22 мая с утра сообщили в штаб фронта Мангулу, что наши части отступают под давлением противника и прерывается телефонная связь полков, — ответа никакого не последовало. Оказалось, что в этот день Мангул явился в штаб только к обеду, когда немцы были уже в Задвинье. Тем не менее он дал следующий приказ: «Приказываю восстановить прежнее положение на фронте. Получите подкрепление. Мангулис». Это было в то время, когда немцы уже подходили к Риге, шагая по пустым, свободным от наших войск слокскому и елгавскому шоссе.
В результате провокаторского приказа Мангулиса — пойти на Зенту, наши разбитые и окруженные части с Лиелупе не пошли защищать Ригу, а спасались как кто мог. Елгавская группа отступала на Бауск — Крустпилс, а Калнциемско-слокская отступила на Болдераю — Юглу. Значит, Ригу Мангулис не хотел защищать, а отдать скорее немцам без боя, в то время когда в Риге находился резервный полк. Так устроил немецкий слуга Мангулис, который после его снятия с командования фронтом перешел на сторону немцев.
Все это получилось при отсутствии (вероятно, приурочено к этому отсутствию) П. Стучки, комиссара внутренних дел Ленцмана и военного комиссара Петерсона. Они в это время были в Москве. В штабе первой бригады был устроен начальником снабжения местный немец, который в Риге исчез, значит, перешел к немцам. Из всего этого т. Муцениек заключает, что было большой ошибкой передоверять бывшим царским офицерам, как, например, Мангулис. Муцениек также правильно указывает, что у некоторых полководцев, как Стуцка, Ф. Риекст, был большой авторитет среди стрелков. И действительно, Риекст был очень прост, скромен, честный командир, всегда вместе со стрелками, впереди в опасных операциях. Я лично его очень уважал и полностью доверял.
Комиссар первой бригады правильно указывает, что основной причиной падения Риги и вместе с тем Советской власти в Латвии был громадный численный и военно-технический перевес сил противника, но оставление Риги не было бы таким неожиданным, неподготовленным, если бы не было измены в штабе армии. Можно было нанести врагу больше потерь, сократив свои потери живой силы и материальные ценности; удержать в известное время в своих руках Ригу для эвакуации наших людей и важных материалов, архивов и документов.
А. Муцениек также указывает, что в первую же неделю в Риге свирепствовал невиданный террор, что только в первые три дня было убито на улицах без суда и следствия около четырех тысяч рабочих и просто случайных людей, показавшихся подозрительными людоедам. В этих кровавых оргиях активно участвовали местные буржуазные националисты, эти испытанные враги латышского народа. Так было и во время Отечественной войны, особенно в первые дни прихода немцев, когда айзсарги и немецкие шпионы в каждой волости убивали тысячи людей.
После оставления Риги нам пришлось участвовать в ликвидации банд «зеленых», которые наносили ущерб нашим тылам, и в боях, чтобы освободиться от большого окружения территории Латгалии, т. е. сломать «клещи», которыми западные империалисты хотели отрезать отход стрелков со стороны Эстонии и Польши. Так как белые продвинулись из Эстонии и заняли Псков, надо было пойти на помощь на этом участке и изгнать англо-французских наемников.
В начале августа 1919 года Второй латышский полк высадился на ст. Остров и был направлен в тыл противника, чтобы отрезать коммуникации белых с северо-запада, не дать возможности эвакуации награбленных ценностей из Пскова и расстроить отступление врага. Пройдя несколько на север, полк подошел к реке Великой. На левом берегу реки была широко по фронту раскинутая деревня, вдвое длиннее линии фронта, что на нашей стороне. Это давало противнику преимущество по обороне. При этом вся деревня на низком берегу той стороны была покрыта каменными заборами. Противник это естественное укрепление использовал для обороны, устроив в заборах бойницы для пулеметов и снайперов. Эти снайперы ранили у нас нескольких бойцов, которые на секунду появлялись на видном месте.
Наша тактическая задача была — форсировать реку Великую, перейдя пешком вброд и занять этот укрепленный пункт для дальнейшего продвижения в тыл противника. Река в этом месте была мелкая, быстрая и широкая, и мы должны были по плечи в воде пойти на штурм крепости белых. Это была необыкновенно трудная задача. Стрелять, переходя реку, не могли. Поэтому не случайно, что когда была дана команда пойти в воду, — стрелки струсили, что тоже было необычайно для стрелков. И это было потому, что мы не знали мероприятия командования по обеспечению безопасности перехода. И только тогда, когда командир полка т. Риекст, кому стрелки безгранично верили, первый вошел в реку, — пошли все как один за ним. В тот же момент с нашего высокого берега застрочили по бойницам врага все наши пулеметы и загремели наши батареи. Стало совсем весело, тем более и потому, что выстрелы врага замолкли, как только застрочили наши пулеметы. И так мы, борясь с течением реки, на «ура» заняли крепость врага почти без потерь, если не считать нескольких ранений. Белогвардейцы, убегая, отстреливались, но были и пленные.
Мы до вечера продвинулись вперед в тылу противника на десяток километров по лесистой местности, подготовили позиции на небольшой поляне, заночевали в наспех вырытых ямках под мелким осенним дождиком. Я в своем взводе был караульным начальником и был свидетелем очень печального происшествия, которого всю жизнь не могу забыть. Один часовой донес, что белые идут в наступление. Ночь была очень темная. Все крепко спали в своих мокрых ямках. Спали пулеметчики. И когда они спросонок открыли огонь, то оказался убитым любимец нашей роты боец т. Казаков. Он был до службы в армии клоуном одного московского цирка и так умел нас всех веселить, что мы смеялись до слез, и это поднимало наше боевое настроение, помогало претерпевать все трудности и невзгоды фронтовой жизни. И самое досадное то, что он погиб, вероятно, не от вражеской пули, а наткнулся на наши пулеметы вследствие неожиданной ночной тревоги, прибегая с караула. Это было очень печально!
Его нашли утром на поле боя, похоронили с воинскими почестями и пошли дальше выполнять свое боевое задание. Подошли к железнодорожной линии Псков — Валка. Там курсировал вражеский бронепоезд, сильно обстреливал нас, забравшихся «незаконно» в их тыл. Но наши орудия его угомонили и обезвредили. Было еще много стычек, всех не перечтешь.
Заняв Псков вместе с другими частями, главное торжество у нас было то, что там взяли много трофеев: хорошее английское обмундирование, французское оружие (особенно ручные пулеметы), американскую провизию. Значит, недаром пошли в тыл врага. Нам выдали американскую муку и сало. Тут же на улице развели костры, одолжили у жителей сковороды, пекли блины и хвалили «американского дядюшку» за хороший подарок.
За псковскую операцию Второй Латышский стрелковый полк был награжден Красным знаменем ВЦИК, а за взятие Харькова, где тоже зашли в тыл противника, в том же 1919 году вся дивизия получила такое же Красное знамя ВЦИК.
Последними и притом кровопролитными были бои за Советскую Латвию в 1919 году — бои за Двинск в конце августа. Это был один из критических периодов борьбы за Советскую власть во всей России, когда еще не были ликвидированы окончательно поддерживаемые Антантой колчаковская армия в Сибири, юденическая на Северо-западе и др. По плану Антанты с юга в это время развернула наступление добровольческая армия Деникина, подкормленная империалистами. Был занят Харьков, деникинцы приближались к Курску и Орлу. В то же время белополяки и немцы, вооруженные французскими империалистами, оккупировали нашу Белоруссию, угрожали Минску и Даугавпилсу. Поэтому командование Красной Армии направило часть Латдивизии на польский фронт в районе Барановичей, а Второй полк — на Двинск. Надо заметить, что тогда Вторая латдивизия, которая была создана еще летом 1919 года, стояла на позициях в Латгалии от Алуксне до Даугавпилса, а третья бригада Первой дивизии летом 1919 года боролась в Белоруссии в районе Борисова, Минска, Бобруйска. Словом, латдивизиям дел хватало. Я здесь вспоминаю только те боевые эпизоды, которые связаны с моим Вторым полком.
После взятия Пскова только несколько часов довелось пировать блинами «американского дядюшки» и маленько отдохнуть от изнурительных переходов с тяжелыми боями. Получив приказ отправиться в Двинск, спешно погрузились в эшелоны и двинулись в путь-дорогу. Первый и второй батальоны прибыли в Даугавпилс первыми, остановились на площади перед мостом через Двину, чтобы дождаться третьего и пойти в контратаку, так как белогвардейцы были уже за мостом, значит, часть города была занята. Стрелки, как всегда, были в хорошем настроении: пели, играли, бросались яблоками, несмотря на то, что за мостом была слышна пулеметная и ружейная стрельба, и пули посвистывали над домами. Как командир отделения, в интересах сохранения своих ребят я был всегда осторожен против неожиданностей, против окружения, проникновения врага в тыл, несмотря на то, что сам я пуль не боялся.
Мне казалось, что стрельба происходит не только с фронта, за рекой, но и с левого фланга. Чтобы убедиться, эхо ли это в сгоревших домах или действительно стрельба, решил пройти шагов 30 к фронту. Убедившись, что это эхо, повернул назад, и в этот момент меня сильно ударило в правый локоть. Рука сразу онемела, и я думал, что в меня кто-то из стрелков, шутя, бросил яблоком. Я спросил, кто бросил яблоком? Но все на меня смотрели серьезно, с недоумением. Меня стрелки очень уважали и не стали бы бросать шутя. Я поднял руку, и товарищи увидели, что из рукава шинели течет кровь. Пуля попала в плечо, прошла сантиметров 10 вниз к локтю и застряла в кости.
В тот же момент из-за угла улицы показался ожидаемый третий батальон. Раздалась команда: «Становись!» Я также повторил команду своему отделению, как обычно, считая, что ранение пустяковое. Но мои ребята запротестовали и отправили меня на перевязку. Был принужден подчиниться большинству, но было очень обидно, считал себя виновным перед другими. Все же пришлось сдать отделение заместителю т. Шмидту, и полк пошел в бой. Меня перевязала Матильда Баузе на перевязочном пункте.
Медпункт не пустил меня обратно в полк, а отправил в Великие Луки в госпиталь, так как медики признали, что ранение серьезное, надо извлекать застрявшую пулю, нужна операция. Я не хотел согласиться с медиками, но так как вся рука сильно опухла, покраснела, подчинился. В госпитале через несколько дней опухоль спала, и я, не дожидаясь операции, попросил направить меня в свою часть. На этот раз удовлетворили мою просьбу. Пулю носил в руке целый год, хотя она сильно мешала сгибать руку. И когда через год в Береславе (на противоположном берегу Каховки) осенью 1920 года пулю извлекли, она оказалась немецкой медной пулей, обросшей хрящом.
Из великолуцкого госпиталя я скоро нагнал свое отделение на пути полка в Барановичи. Оказалось, по рассказам стрелков, что у Двинска были сильные, кровопролитные бои. Наши войсковые части того участка, на помощь к которым спешил наш полк, у Двинска были сильно разрежены, разбиты превосходящими силами противника. Латышских стрелков встретили со слезами радости и присоединились для наступления.
Нашему полку у Двинска пришлось выдержать бешеный натиск белых, которые вначале не верили, что сегодня не будут ночевать в Двинске, так как Задвинье, которое называется «Грива», было уже в их руках. С моста полк прямо вступил в бой. Наступила ночь. Ориентация в чужом месте была плохая в темноте. Наши части попали в невыгодную обстановку. Было много раненых и убитых. В этих боях погиб любимый нами командир взвода т. Грабовский, старый и опытный стрелок, побывавший и в слокских болотах, в «рождественских боях», и у «пулеметной горки», на «острове смерти», у Юглы, Пскова, Нарвы и т. д. Он был спокойным, опытным, добрым командиром, всеми уважаемым товарищем. Такой же прекрасный человек — мой заместитель Шмидт и многие другие, погибшие за свою социалистическую Родину. Но враг был не только остановлен, но и разбит, и повергнут в бегство.
Так кончился последний бой за Советскую Латвию осенью 1919 года, и наша дивизия, в том числе и Второй полк, по распоряжению Реввоенсовета, возглавляемого В.И. Лениным, была направлена на самый ответственный тогда участок фронта того времени — орловский — в составе ударной группы вместе с Восьмой червонной казачьей дивизией, эстонской дивизией и другими частями Красной Армии, чтобы помешать Деникину на Рождество «пить чай в Москве».
Прощаясь очередной раз со своей Латвией, стрелки не унывали. Они знали еще с 1918 года из бесед с В.И. Лениным, что Латвия рано или поздно будет советской, и что за нее надо бороться не только в самой Латвии, но и во всей Великой России — крепости социализма. Мысль В.И. Ленина, что Латвия будет советской, хорошо высказана т. Володарским. Приветствуя латышских стрелков в 1918 году в Петрограде, он сказал: «...я выражаю мнение каждого ответственного работника нашего государства, каждого общественного борца нашей революции, начиная от Всероссийского Совета Народных комиссаров и Петроградской коммуны, что все наши чувства вместе с вами... от имени революционных масс я даю торжественную клятву, что мы не успокоимся, пока вместе с вами, рано или поздно, далеко или близко это время, борясь плечом к плечу, не освободим всю вашу родную страну от немецких империалистов, баронов и насильников и не создадим там свободную Латвию, свободную страну, где хозяевами будут одни лишь латышские рабочие и латышские народные массы». Это время пришло в 1940 году.
Латдивизия высадилась на станции Карачев и двинулась в бой с ударной группой Деникина, состоящей из офицерского корпуса, куда входили кутеповская, корниловская, дроздовская, марковская и алексеевская дивизии. Это была лучшая, отборная сила Деникина. Наша ударная группа, как я уже отметил, состояла из эстонской дивизии, Восьмой червонной казачьей дивизии, Латдивизии и одной бригады, названия которой не помню. В этой смертной борьбе у нас установились сердечные, дружеские отношения с соседями, особенно с украинскими червонными казаками. Эта дивизия состояла главным образом из донбасских рабочих.
Самые кровавые бои происходили вначале в районах Орла — Кромы — Дмитровска, затем Дмитриева — Фатежа — Курска. В первые две-три недели многие населенные пункты, особенно Кромы, по нескольку раз переходили из рук в руки. Вначале части офицерского корпуса по старой привычке ходили в психические атаки, поблескивая своими золотыми погонами, с пением «Боже, царя храни». Но стрелки не боялись этого, наоборот, это в них вызывало еще больше ненависти к контрреволюционерам. Во-вторых, такие атаки давали возможность косить негодяев пулеметами. Таким образом, стрелки скоро отучили офицеров от своих старых привычек, нанося им во время таких атак большие потери. Офицеры стали спокойнее и перестали петь своего «Боже, царя храни». Через недели три наступил перелом. После взятия Орла, Дмитровска, Кром, Дмитриева, Фатежа, Курска, Обояни и Белгорода противник окончательно устал, израсходовал свои резервы и после взятия Харькова начал быстро отступать.
Кавалерийские рейды в тыл противника громили штабы и хозяйственные части белых. Курск и Харьков наши ударники взяли в клещи, взяли много пленных и амуниции (трофеев). После Харькова деникинцы буквально удирали, оставляя нам по дороге сыпняк. Часть деникинцев ушла влево на Кубань, часть вправо — на Одессу, часть укрылась в Перекопе за «турецким валом» и стала его спешно укреплять.
Латдивизию из Екатеринослава (Днепропетровска) направили по направлению к Одессе догонять Махно, который удрал из Екатеринослава, и по борьбе с бандами григорьевцев, гайдамаков и других банд. Доходили до города Первомайска, и нас вернули назад на левый берег Днепра, к Перекопу, где успел укрепиться Врангель, собирая с Кубани и Одессы остатки деникинцев.
В.И. Ленин считал ошибкой, что не взяли с хода Крым, пока не был укреплен «Турецкий вал». Он уделял громадное внимание разгрому Деникина, повседневно руководил фронтом, организовал ударную группу и т. д. В самый разгар наступления ударной группы в районе Орла — Кромы 24 октября 1919 года В.И. Ленин в речи перед слушателями Свердловского университета так оценил обстановку наступления, которое началось 11 октября, и перелом только-только намечался:
«Наступает момент, когда Деникину приходится бросать все на карту. Никогда не было еще таких кровопролитных, ожесточенных боев, как под Орлом, где неприятель бросает самые лучшие полки, так называемые "корниловские", где треть состоит из офицеров, наиболее контрреволюционных, наиболее обученных, самых бешеных в своей ненависти к рабочим и крестьянам, защищающих прямое восстановление своей собственной помещичьей власти. Вот почему мы имеем основание думать, что теперь приближается решающий момент на Южном фронте. Победа под Орлом и Воронежем, где преследование неприятеля продолжается, показала, что и здесь, как и под Петроградом, перелом наступает» (соч., т. 30, стр. 62).
Но в конце 1919 и в начале 1920 года военное положение нашей страны оставалось еще тяжелым. Белополяки опять лезли на Киев, и белорумыны активизировались в районе Одессы, остатки Юденича целились на Петроград. Банды Колчака и японцы еще топтали земли Дальнего Востока, где с ними боролся один из героев, латгалец Иван Строд (см. его сочинение «В Якутской тайге»). При таком положении наше высшее командование не могло обеспечить условий, чтобы вооруженного английскими танками и авиацией Врангеля вытурить своевременно из Крыма.
Более того: вооруженный Антантой Врангель, выполняя приказ хозяев, летом 1920 года сделал вылазку из Крыма. Враг занял всю Таврию до Екатеринослава, Мариуполя, Донбасса. Опасность на Южном фронте снова обрушилась на нас. Латышская дивизия в это время была перемещена с Перекопа, где были еще раньше кровавые бои, на крайний правый фланг, на правом берегу Днепра, и охраняла территорию тыла от соединения белополяков с врангелевцами.
Большим препятствием для врангелевской экспансии составил «Каховский плацдарм», который образовался в тылу у Врангеля и угрожал отрезать его армию от своих тылов — Крыма. Помню, как мы в августе 1920 года наводили мост из бревен и досок через Днепр от Береслава на Каховку и, несмотря на артиллерийский обстрел, перешли мост и пошли в наступление на занятую врангелевцами Каховку.
О каховском плацдарме, ставшем легендарным, много написано воспоминаний, рассказов и песен. Поэтому приведу лишь слова Роберта Кисиса, который тогда был начальником политотдела Латдивизии: «Никогда не забудутся дни славных боев под Каховкой, когда в ночь на седьмое августа латышские стрелки форсировали Днепр. Под огнем врангелевцев они навели мосты через широкую реку и в ожесточенной рукопашной схватке выбили неприятеля из его укреплений и заняли Каховку. Вместе с другими красноармейскими дивизиями каховской группы латышская стрелковая дивизия участвовала в создании на левом берегу Днепра легендарного Каховского плацдарма, который задерживал операции Врангеля, направленные против промышленных центров Екатеринослава и Донецкого бассейна, и дал возможность подготовить и развернуть в конце октября решающие бои за освобождение Крыма. Два с половиной месяца врангелевцы вели бои, чтобы уничтожить Каховский плацдарм и сбросить его защитников в Днепр. В атаки бросали посланные из Франции и Англии танки и авиацию, в атаки шли белогвардейские офицерские дивизии и кавалерия контрреволюционного казачества. Но Каховский плацдарм стоял, как неприступная скала, как Дамоклов меч, занесенный над головой врангелевцев. У бойниц каховских блиндажей стояли воины непобедимой Красной Армии, а среди них и латышские стрелки, готовые к штурму Перекопа и Крыма» (Р. Кисис. Латышские стрелки в период Гражданской войны. ЛГИ, 1951, стр. 114).
Но не надо думать, что Каховский плацдарм образовался только в августе 1920 года, и Крым заняли в ноябре, как упрощают некоторые историки. На самом деле борьба не на жизнь, а на смерть шла беспрерывно весь 1920 год. Причем Врангель также несколько раз вылезал из Крыма в Таврию, и Каховский плацдарм также несколько раз образовывался и исчезал, и, наконец, наши войска штурмовали несколько раз Перекоп. Словом, при преимуществе сил врага борьба шла с переменным успехом, пока наконец наше командование не собрало достаточно сил для решительного штурма сильно укрепленного района Крымского перешейка.
Так, в последнюю декаду января 46 дивизия 136-й бригадой заняли Турецкий вал и город Перекоп, дошли до Юшуня, но из-за недостатка резервов и с большими потерями оставили занятые крепости.
Второй раз повторили наступление 46 дивизия и 8 кавалерийская дивизия, но опять из-за недостатка сил отступили.
Третье наступление по приказу Главнокомандующего С. Каменева предпринимали одна бригада 46 дивизии, 8-я кавалерийская дивизия Примакова, две бригады эстонской дивизии и 13-я кавалерийская бригада. Опять заняли Турецкий вал. Дошли опять до Юшуня, но врангелевцы собрали большой перевес сил, наши отступили с большими потерями, и Врангель вышел в Таврию, захватил Преображенку, но был отогнан обратно за Турецкий вал.
Четвертое наступление на Крым продолжалось с участием Латдивизии, которая вернулась с махновско-григорьевского фронта бандитизма, перешла на левый берег Днепра и присоединилась к другим частям, наступающим на Крым. В это время активизировалась панская Польша, наступала опять на Киев, чтобы оттягивать наши силы с Крыма и соединиться с Врангелем. По плану командования Латдивизии надо было занять Турецкий вал, другим частям перейти Сиваш и т. д. Латдивизия опять заняла часть Турецкого вала в начале апреля, но приказ командования слишком оттягивал подход резервов, и в результате — новая вылазка Врангеля из Крыма. Была слабая артиллерийская подготовка, отставание некоторых частей до трех часов (это было в середине апреля). Врангель пустил в ход танки и авиацию. Наступление врага было ликвидировано, опять мы наступали на Турецкий вал. Шестой полк занял город Перекоп, но и на этот раз дальнейший успех развить не могли, отступили с большими потерями и врагу нанесли немало потерь. Особенно пострадал шестой латполк.
В июне-июле кровавые бои продолжались перед Перекопом, откуда врангелевцы, воодушевленные нашими неудачами и наступлением белополяков, развернули наступление с Турецкого вала на Таврию с помощью танков, бронемашин, авиации. Восьмая кавалерийская дивизия была переброшена на польский фронт.
План Врангеля был, пополнив свои силы, вырваться с Крыма в Таврию, достичь линий Бердянск — Пологи — Александровск — Днепр, затем Таманский полуостров, Кубань, Ростов, Таганрог, Донбасс, Дон, Кубань, чтобы овладеть хлебными районами, пополнить свою армию живой силой казачества и т. д.
Для реализации этого плана его тактика была — высадить ряд десантов в районах Мелитополя и др., чтобы отрезать каховскую группу наших войск. У Врангеля тогда был примерно двойной перевес в живой силе, а также заграничной технике. Латдивизия тогда находилась в районе Преображенки перед Перекопом. Наступление началось сильной артподготовкой и шестью танками, не считая бронемашин. Несмотря на мужественное сопротивление, Латдивизия вместе с другими частями с большими потерями отступала. Особенно пострадал окруженный девятый латполк, который дрался в штыки и без малого весь погиб. Там гаубичная батарея Латдивизии впервые показала, как надо бороться с танками противника. Потом этот опыт использовали и другие войсковые части, разбили много из 12-ти танков Врангеля и некоторые поврежденные починили и пустили против самого Врангеля. Таким образом, только в первую декаду июня было разбито пять врангелевских танков из шести. 7 июня Латдивизия имела самые большие потери — 1100 погибших и раненых.
В середине июня Латдивизия заняла позиции в районе Каховки для охранения переправы, так как врангелевцы заняли все Приднепровье от Каховки до низовья Днепра. В конце июня Латдивизия вернулась на правый берег Днепра, а в первых числах июля пыталась пойти в наступление на Каховку, но под сильным огнем противника отошла. Только первая и вторая бригады держались на левом берегу в районе Корсунки, где врангелевцы несли большие потери и не могли загнать бригады в Днепр, которые вместе с другими частями переправились на правый берег.
Таким образом, к июню 1920 года врангелевцы, которых финансировали и снабжали страны Антанты, собрав большой перевес сил, вышли из Крыма и создали свой плацдарм на левом берегу Днепра и пытались перейти Днепр в районе Никополя. Но в жесточайших боях с января по август 1920 года наша Красная Армия наносила громадные потери врангелевцам и разбила планы Врангеля завоевать весь наш юг, чтобы пойти на Москву по пятам своего неудачника Деникина.
Таким образом, Латдивизии, как и частично 52 дивизии и др., приходилось не один, а несколько раз (три-четыре раза) переправляться через Днепр с правого берега на левый и обратно, пока (и тоже не с августа, как обычно считают, а еще с июня, одновременно с последней вылазкой Врангеля в Таврию) создавался и Каховский плацдарм, с которого наши войска еще несколько раз шли на Перекоп, в начале июня, потом в июле подошли до Чаплинки и дальше, пока в августе плацдарм не оформился в трех рядах укреплений в районе Каховки, когда Врангель занял уже всю Таврию.
Несколько слов о подвижности Каховского плацдарма и боях за Крым с августа по декабрь 1920 года.
В августе по предложению ЦК ВКП(б) Главное командование значительно подкрепило Южный фронт примерно пятью-шестью дивизиями и бронетанковой техникой, что создало уже некоторый перевес сил над противником. Решено было дать еще один удар с Каховки на Перекоп — Крым. Намечен был ряд переправ с правого берега Днепра на левый, в том числе с Берислава на Каховку, где оперировали 52-я и Латдивизия.
7 июля первые через Днепр на лодках переправились командир 3-го полка т. Адамсон с разведчиками и ротой стрелков, прогнали вражескую охрану. На рассвете саперы навели мост. К 8 часам 52-я и Латдивизия перешли мост под сильным артобстрелом врага, заняли с боями Каховку и развили наступление на Перекоп. Так образовался знаменитый Каховский плацдарм.
Враг отчаянно сопротивлялся, спешно набрал свежие силы, преимущественно кавалерию, пошел в контратаки. Завязался кровавый бой с переменным успехом. И все же с 7 по 11 августа наши части достигли Чаплинки, т. е. прошли 2/3 расстояния от Каховки до Перекопа. Это было в августе первое, а в 1920 году пятое наступление на Крым. Но к 16 июля Врангелю удалось оттеснить нас на Каховский плацдарм, который занял одну пятую расстояния до Перекопа, но план Врангеля сбросить нас в Днепр — лопнул и на этот раз.
Второе наступление (шестое в 1920 году) на Перекоп проходило примерно с 20 по 29 августа, когда наши части вторично дошли почти до Чаплинки. В этих боях был окружен и сильно пострадал 132 полк 15-й дивизии и погиб командир Второго латполка всеми уважаемый т. О. Лацис. Бои шли не на жизнь, а на смерть.
К 30 августа врангелевцы опять собрали силы и в тяжелых боях оттеснили наши войска почти до Каховки, в том числе Латдивизию. Так кончилось второе августовское наступление на Перекоп, но противнику был дан сильный удар, задержана его экспансия на северо-восток.
В первых числах сентября противник с большими силами штурмовал Каховку — с кавалерией, танками, бронемашинами, — но был отбит к 7 сентября и утих, понеся большие потери. Большие потери понесли и наши части, особенно шестой, седьмой и восьмой латполки. Наши части 15, 51 и Латдивизия оттеснили белых от Каховки и укрепились в своем Каховском плацдарме, который занял одну треть расстояния до Перекопа, и откуда больше не уходили до штурма Крыма в ноябре. Активное участие во всех боях с Деникиным и Врангелем принимала также кавалерия Кришяна.
Надо отметить, что Антанта снабжала Врангеля не только новейшей военной техникой — танками, авиацией, ручными пулеметами, — но и солдатами. Так, в августе Франция отправила в Крым 4000 русских солдат и офицеров, которых еще царское правительство послало во Францию, и остатки Деникина — белогвардейский корпус Бредова около 10000. Этим Врангель значительно усилил свою армию и решил реваншироваться за Каховку на Донбассе, Кубани и правом берегу Днепра.
Еще в конце сентября противник достиг границы Донской области, направился на Донбасс (Мариуполь, теперь Жданов), приближаясь к Таганрогу и Ростову, переправился через Днепр в районе Никополя, угрожая Каховскому плацдарму с тыла, желая соединиться с белополяками, которые обитали где-то в районе Киева.
Воодушевленный победами на востоке, Врангель решил дать решительный удар по Каховскому плацдарму в середине октября, собрал 14 танков, 15 бронемашин и со свежими силами обрушился на плацдарм. Бои шли кровавые. Враг понес громадные потери, плацдарм удержался. На востоке и на правом берегу Днепра тоже Врангель терпел поражение за поражением. Начался крах планов Врангеля, и инициатива перешла на сторону Красной Армии.
В конце октября наше командование собрало большой перевес сил. Главнокомандующий армией т. Фрунзе сообщил Владимиру Ильичу Ленину, что Врангель может отойти и укрепиться в Крыму, и председатель СТО дал директиву — разбить и не пустить его обратно в Крым. 26 октября был дан приказ всему фронту об общем наступлении, но опоздали. Латдивизия была выведена с Каховского плацдарма на правый берег в связи с врангелевским десантом в район Никополя. Удержать отхлынувшую на Крым лавину полностью не удалось. С сильными боями 29 октября он начал всеми путями укрываться за Турецкий вал. Латдивизию вернули обратно на левый берег.
Опять разгорелись ожесточенные бои за Крым. Приведу лишь один факт. 1 ноября вследствие неточной ориентировки шестой латполк был окружен и погиб в районе Рождественки. Два часа полк героически отбивался, нанес врагу громадные потери. Раненых и пленных белогвардейцы зверски расстреляли, в том числе помкомполка т. Бернхарда. Так погиб не один полк, например, третий, четвертый, пятый особый. Погибли целые полки и других дивизий, например, 15-й. Так красные бойцы несли жертвы во имя победы Великой Октябрьской социалистической революции, за которую сознательный пролетариат, руководимый партией большевиков во главе с гением революции Владимиром Ильичом Лениным, шел на фронт.
С 28 октября по 2 ноября Красная Армия Южного фронта завершила, в основном, разгром главных сил Врангеля, который еще в последний раз укрылся за сильными укреплениями Крымского перешейка. Перешеек был превращен в сильнейшую того времени неприступную крепость с блиндажами и дотами, артиллерией и танками, проволочными заграждениями и бронемашинами. Занять такую крепость означало величайшее геройство и самопожертвование.
Наступление началось 7 ноября. 52-я, 15-я дивизии и другие части перешли Сиваш. 51-я и другие «штурмовали небо» перед Турецким валом. 9 ноября был занят окруженный Турецкий вал. Латдивизия, которая вначале была в резерве для поддержки 51-й дивизии, включилась в бой 10 ноября, получила задание занять армянский базар и направиться на Юшунь. Наши части вели ожесточенную борьбу с отчаянно атакующим противником.
11 ноября Латдивизия заменила 51-ю и с суровыми боями со «старыми знакомыми» — дроздовцами, корниловцами, марковцами — вместе с другими частями одолела юшуньские укрепления и вечером зашла в Юшунь. Взяли много пленных и трофеев. Того же числа врангелевцы начали поспешно бежать, в панике бежать в ближайшие порты — в Севастополь, другие — чтобы успеть на корабли «дядюшек» Антанты и спасти свои шкуры.
В.И. Ленин в докладе на VIII Всероссийском съезде Советов так оценил победу над Врангелем: «Одна из самых блестящих страниц Красной Армии есть та полная, решительная и замечательно быстрая победа, которая одержана над Врангелем. Таким образом, война, навязанная нам белогвардейцами и империалистами, оказалась ликвидированной» (Ленин, собр. соч., т. 31, стр. 457–458).
Красные латышские стрелки, которые как военная сила революции первыми перешли на сторону Советской власти еще до Октябрьской революции, были преимущественно ударной силой этой революции и Гражданской войны, поэтому и они несли сравнительно больше жертв, шли добровольно, без мобилизации и принуждения.
Их звала к революции гнет царизма и немецких помещиков, против которых боролись еще в 1905 году их отцы, которые тоже добровольно шли на жертвы в восстаниях почти в каждой волости Латвии и с которыми зверски расправлялись карательные экспедиции во главе с баронами. Их, стрелков, звали к революции предательские бои, рассчитанные на уничтожение, в слокских, калнциемских и олайнских болотах, в рождественских боях, у «пулеметных горок», кекавских боях, на «Острове смерти» и у мостов Юглы в империалистическую войну. Это и было школой большевизма у стрелков.
Они шли добровольно в ударных группах против белочехов, белоказаков, белополяков, Юденича, Колчака, фон дер Гольца, Деникина, Врангеля, махновцев и григорьевцев. Они добровольно отдавали свою жизнь за победу революции России, претерпевая нечеловеческие мучения фронтовой жизни, холода, голода, тифа, шли на смерть против преимущества белогвардейских банд с их танками, ручными пулеметами, бронемашинами.
Мне как-то один из старых стрелков говорил, что из латышских стрелков, не считая старых, остались живыми из сотни 6–8 человек. Я не поверил, проверил (и вряд ли это возможно хорошему историку), насколько верны эти проценты. Но, судя по фактам истории борьбы стрелков, воспоминаний, статистики времен войны, эти цифры близки к истине.
Если в «Рождественских боях», на острове смерти, у Юглы гибло несколько десятков тысяч стрелков, то в течение 1918 года погибло, вероятно, не меньше, а уже на деникинско-врангелевском фронте погибли, как мы видели выше, целые полки: Пятый особый, Четвертый полк, Шестой полк, Первый полк — на 40 процентов, другие полки несли громадные жертвы.
В.И. Ленин хорошо знал передовую роль латышской социал-демократии еще с 1905 года и раньше и дает оценку латышскому пролетариату в революции в своей статье «Юбилейному номеру "Циня"». Он хорошо знал лично и латышских стрелков, которые охраняли Смольный и Кремль. Он неоднократно высоко оценивал героическую борьбу латышских стрелков на фронтах Гражданской войны.
Маршал Советского Союза С. Буденный в поздравлении бывшим латышским стрелкам в 1929 году сказал примерно так: «В дни, когда проходила борьба не на жизнь, а на смерть против всемирной и российской контрреволюции, в боях Гражданской войны я всегда видел вас на передовых постах боя, на ответственнейших участках, где решались судьбы пролетарской революции. С невиданной в истории храбростью, с потрясающей железной силой вы защищали завоевания Октябрьской революции. Ваши ряды не знали колебаний, выполняя задания рабоче-крестьянской власти и вождя рабочего класса — Коммунистической партии».
Было немало у каждого из нас личных наблюдений боевых эпизодов и переживаний, между ними — случайностей, во время которых громадное большинство из нас погибло, и таких случайностей, что редкие остались живыми. Но герои не погибают в народной памяти. Они свое дело, дело революции, дело победы над врагами революции сделали славно. Им вечная, вечная память остается навсегда в советском народе.
Я.М. Свердлов, председатель ВЦИК, 18 января 1919 года в приветствии Первому съезду рабочих, безземельных и стрелковых депутатов Советов объединенной Латвии сказал: «Я приветствую от имени Центрального Исполнительного Комитета в вашем лице те десятки тысяч, которые своей кровью добыли эту свободу. В вашем лице я приветствую те массы, которые в борьбе за возвращение своих прав, отнятых у них германским империализмом, подготовили тот праздник, который мы празднуем сейчас. Товарищи, ни с одной другой частью мира мы не связаны так тесно, как мы связаны с Красной Латвией... Ни с кем мы так не связаны, как со стрелками Латвии...» (Лат. стрелки в борьбе за Сов. власть в 1917–1920 гг. Воспоминания и документы. Изд. АН ЛССР, Р., 1962 г., стр. 597–598).
Хочу рассказать еще несколько боевых эпизодов в связи с моей борьбой в Особой ударной продовольственной комиссии Трудовой Армии Украины в 1921–22 годах.
После взятия Крыма и демобилизации частей Красной Армии в декабре 1920 года были организованы из продовольственных аппаратов Латышской и 52-й дивизии две таких комиссии для борьбы с бандитизмом, хозяйственной разрухой и голодом, вызванными войной и неурожаями 1920 и 1921 годов.
Еще в октябре 1920 года я был командирован в 52-ю дивизию для подкрепления ее партийными кадрами, где меня назначили председателем 463-го стрелкового полка. После расформирования и демобилизации из продовольственного аппарата 52-й дивизии была организована Особая ударная продкомиссия Трудармии Украины № 2, а из Латдивизии — Упродком № 1, председателем которой был т. Александров.
Но я расскажу несколько эпизодов о работе Второй комиссии, где председателем был Берзинь Ян Матвеевич (ныне академик АН ЛССР), а я — начальником одиннадцатой подгруппы.
Надо еще раз вспомнить, что во все время революции и Гражданской войны шла смертельная борьба не только с внутренней и внешней контрреволюцией на поле брани — военной, идеологической, — но и хозяйственной, продовольственной. Борьба за хлеб, укрываемый кулаками, бандитами и спекулянтами, и часто выдаваемый трудящимся по 100 грамм в сутки, являлась тоже борьбой за победу на военных фронтах, борьбой за победу социализма. Так это было целое пятилетие, с 1918 по 1923 год.
Владимир Ильич Ленин, руководя всей партийно-политической, военной и экономической жизнью страны, особое внимание обращал на борьбу с голодом, рассматривая эту борьбу как основное звено в цепи, тем более что белогвардейцы и интервенты пытались задушить революцию костлявой рукой голода. Поэтому продовольственным делом он занимался буквально повседневно.
По инициативе В.И. Ленина еще в начале 1918 года были организованы вооруженные продотряды из самых передовых, самых сознательных и честных рабочих, которые не только заготавливали продукты для армии и городского населения, но и организовывали и укрепляли сельские Советы, комнезамы, вели борьбу со спекулянтами и кулаками, нарушителями хлебной монополии, и, наконец, продотряды вели борьбу с кулацкими восстаниями, бандитизмом, анархизмом, уголовщиной.
Так, в письме к питерским рабочим 22 мая 1918 года Ленин пишет: «Когда народ голодает, когда безработица свирепствует все более грозно, — каждый, кто укрывает лишний пуд хлеба, кто лишает государство пуда топлива, является величайшим преступником... Нужен массовый "крестовый поход" передовых рабочих ко всякому пункту производства хлеба и топлива». И передовой рабочий, как руководитель бедноты, как вождь деревенской трудящейся массы, как строитель государства труда, «пошел в народ». Тысячи и тысячи лучших рабочих отдал деревне Питер, отдали ей другие пролетарские центры. Отряды борцов с Калединым и Дутовым, продовольственные отряды — не новость. Задача только в том, что близость катастрофы, тяжесть положения обязывают сделать вдесятеро больше прежнего» (В.И. Ленин, соч., т. 27, стр. 360–361).
Не могу не привести в этой связи такие огненные слова Ильича: «Только массовый поход передовых рабочих способен спасти страну и революцию. Нужны десятки тысяч передовиков, закаленных пролетариев, настолько сознательных, чтобы разъяснить дело миллионам бедноты во всех концах страны и встать во главе этих миллионов, настолько выдержанных, чтобы беспощадно отсекать от себя и расстреливать всякого, кто "соблазнился" бы — бывает — соблазнами спекуляции и из борца за народное дело превратился в грабителя, настолько твердых и преданных революции, чтобы организованно нести все тяжести похода во все концы страны для водворения порядка, для укрепления местных органов Советской власти, для надзора на местах за каждым пудом хлеба, за каждым пудом топлива» (Там же, стр. 359).
Особенно трудная работа была продовольственникам на Украине, где, как неоднократно указывал В.И. Ленин, были большие банды, как, например, махновцы, которые временами доходили до десятка тысяч сабель, григорьевцы; множество мелких банд, как Каменюк, Левченко, остатки петлюровцев, гайдамаки, и т. п. Бандиты были самыми свирепыми врагами Советской власти и направляли свое оружие прежде всего против продовольственников в защиту кулаков и спекулянтов хлебом.
Упоминая махновщину и гетманщину, В.И. Ленин в июне 1919 года в докладе о современном положении сказал: «При крайне недостаточном пролетарском сознании на Украине, при слабости и неорганизованности, при петлюровской дезорганизации и давлении немецкого империализма на этой почве там стихийно вырастала вражда и партизанщина. В каждом отряде крестьяне хватались за оружие, выбирали своего атамана и своего "батьку", чтобы создать власть на месте. С центральной властью они совершенно не считались, и каждый батько думал, что он есть атаман на месте, воображал, что он сам может решать все украинские вопросы, не считаясь ни с чем, что предписывается в центре» (т. 29, стр. 424–425).
В такой обстановке наша Особая продкомиссия Трудармии Украины в течение полутора лет заготовила для Красной Армии, рабочих Донбасса, Петрограда и Москвы десятки миллионов пудов хлеба и других продуктов питания; и наша комиссия состояла всего из 500–600 человек.
Комиссия, рассыпавшись по деревням на десятки километров по 2–8 человек, боролась за хлеб и дралась с бандитами, которые при помощи местных кулаков нападали на наши небольшие группы агентов и делали «капусту». Были случаи, когда бандиты не только изувечивали свои жертвы (у нас сохранились такие фотоснимки), но более того: иногда бандиты взрезали животы продработников, насыпали зерно и надписывали: «Разверстка выполнена».
Вот почему Ленин так ненавидел кулаков, как самых опасных врагов Советской власти, и призывал рабочих организовать «крестовый поход» на кулаков, спекулянтов, бандитов и белогвардейцев в защиту бедноты, как смертных врагов, которые в союзе с Антантой сговорились «костлявой рукой голода задушить младенца в колыбели».
Приведу несколько эпизодов из встреч с бандитами.
1. 28 октября 1921 года банда казака Каменюка напала на наших агентов возле города Старобельска на северо-востоке от Донбасса. Бандиты зарубили и изуродовали трех агентов Упродкома, фамилии которых не помню. Остался только фотоснимок в гробах. Эти жертвы революции похоронены в городе Старобельске на площади, и на их могилу еще теперь школьники приносят цветы.
2. Иногда нам, воинам, помогала просто интуиция или телепатия. Это было тоже осенью 1921 года. Мы переезжали из Старобельского, кажется, района на юг Донбасса, недалеко от резиденции Махно — Гуляйполя. Остановились на ночь в большой деревне, названия которой не помню. Нам сообщили, что по направлению нашего дальнейшего маршрута оперирует банда. Командование решило выслать разведку — 10–12 верховых, был и я. С нами поехал сам предпродкома т. Берзинь Ян Матвеевич. Мы отъехали несколько километров от стоянки, и впереди с хутора нас стали обстреливать. Справа была роща, от которой до сада хутора — полоса поля. Хутор, откуда стреляли, был шагах в 300. Наши разведчики всполошились, отошли на край рощи. У меня было такое подсознание, что стреляют не бандиты, хотя к тому никаких доказательств не было. Но я с полной уверенностью решил рискнуть, поехать одному и узнать, кто стреляет. Командование согласилось, и я поехал по поляне между рощей и хутором. Никого нигде не увидал. Но вдруг из рощи в шагах 20 меня окружают трое с ружьями на изготовке. Я свой карабин и саблю оставил в покое. Оказалось, что они нас опасались так же, как мы их. Это были из местной самоохраны, вроде наших теперешних дружинников. Интуиция не подвела.
3. С Донбасса мы осенью 1921 года переехали в Каменец-Подольскую губернию. Работали, рассыпавшись по Винницкому, Гайсинскому и другим уездам. Мой агент т. Карелин работал в своей деревне один. Он сидел в своей комнате над подсчетами заготовленного хлеба. Вдруг открывается дверь, заходят два вооруженных в форме кубанских казаков, хватают винтовку Карелина, поставленную возле дверей, отнимают у него наган, обыскивают и начинают допрашивать.
Надо отметить, что некоторые банды зимой активные операции не производили или производили при удобных обстоятельствах. Например, главарь банды Левченко, о котором идет речь, в эту зиму разъезжал один со своим адъютантом. Вот они и пошли «погостить» к агенту. В разговоре выяснилось, что Карелин — украинец, и почему-то на этот раз бандиты решили не скандалить. Они хотели использовать агента в своих целях «идеологического воздействия», натравить его на местный Совет. Левченко подробно рассказал Карелину свою биографию. Он, оказывается, был офицером царской армии, его отец был богатым (по-нашему — кулаком), но председатель Сельсовета — из комнезама — мол, обидел отца, забрал у него много земли, скота и т. п. По-нашему это значит, его раскулачили на законном основании.
Он предложил Карелину заступиться за его отца, наказать председателя и вернуть отцу национализированное имущество, тогда он, Левченко, перестанет бороться против Советской власти и будет солидарен с ней.
Карелин терпеливо выслушал бандита, втолковал ему, что ничем помочь не может, так как национализация произведена по законам Советской власти и это не компетенция продработника. Тогда Левченко решил обратиться к ближайшему начальнику Карелина — начальнику продгруппы, т. е. ко мне. Он тут же, сидя у Карелина, написал мне пространное письмо в таком же духе, как он рассказывал свою историю Карелину, и оставил письмо ему для передачи мне. Левченко не добивался моего адреса. Письмо бандита я получил в тот же день, но и я, конечно, ничего не мог и не хотел помочь бандиту. Я просто передал письмо Левченко местному отделению ЧК. Но и это учреждение бандиту не помогало.
4. Пришла весна, хотя и с необычным запозданием. Это было 6 апреля 1922 года в селе Чечелевка, Кущенской волости, на Городецких хуторах, Гайсинского уезда Каменец-Подольской губернии. Тот самый Левченко, собрав свою банду, начал действовать при помощи местных кулаков, многие из которых сами состояли в его банде или были разведчиками и доносчиками банды. Бандиты выследили с помощью своей кулацкой агентуры на селе всех восьмерых продагентов — целую группу во главе с начгруппы т. Якутой. Агенты работали в селе врассыпную, их собрали по одному.
Пленных вывели за село, на берег речки и «делали капусту», т. е. рубили шашками. Бандиты раздели агентов и со связанными на спине руками по одному вели на эшафот. Бандиты стояли по обеим сторонам дороги, толкали свои жертвы к рубакам, которые менялись для каждого агента. Они все хотели по очереди испробовать руку. Так зарубили одного, другого, третьего...
Очередь пришла последнему — начгруппы Якуте. Руки у него были связаны его же ремнем на спине. Сзади его подталкивали бандиты. Один из них держал ствол винтовки у темени. Якута не растерялся, думал только одно — как бы освободить руки от ремня. Он заметил, что бандиты стали спорить, кому теперь очередь рубить. Его толкали вперед, и ему действительно удалось скинуть ремень. Это заметил сзади идущий бандит и выстрелил Якуте в голову. Но он успел нагнуться, резко отскочить в сторону. Бандиты всполошились и стали стрелять по беглецу. Он упал в сугроб возле кустов на крутом берегу речки и по горло в воде сидел, пока бандиты не ушли, пошел в хутор, где от крестьян получил кое-какую одежду и явился в штаб комиссии. У сибиряка даже насморка не было от холодной ванны в речке. Он, может быть, еще теперь где-нибудь живет и здравствует на своей прекрасной, но суровой родине, хотя ему, вероятно, уже около восьмидесяти.
У нас сохранились фотоснимки погибших товарищей. Их фамилии: Лазовой, Машин, Якунин, Агенов, Корсак, Дворченко, Бородашкин. Мы их похоронили в городе Гайсине на братском кладбище со всеми воинскими почестями 9 апреля 1922 года.
Эти бандитские дела Левченко не остались безнаказанными. В ту же весну наши войска при активной помощи Упродкомиссии ликвидировали всю банду. Левченко пал в бою.
5. Были и такие моменты, когда наши продовольственники, как бывшие красноармейцы, столкнувшись с превосходящими силами бандитов, выходили победителями с помощью военной хитрости. Так, например, мои агенты Тензе и Севрюков вдвоем разогнали банду из 15 человек, маскирующуюся в милицейской одежде. Не помню уже названия села. Это было где-то у Первомайска. Они вдвоем работали километрах 20 от центра района одиннадцатой группы. Агенты находились в Сельсовете, когда им бедняки сообщили, что приближаются какие-то верховые в милицейской форме. Винтовки агентов находились на тачанке около дверей Сельсовета, и на обе было всего 5–6 патронов. Когда они вышли на крыльцо, верховые были уже рядом. На вопрос, кто они такие, последовал ответ: «Разве вы не видите, что мы милиция?!» Но подозрительно казалось, что «милиционеры» подбирались к винтовкам на тачанке. Это убедило агентов, что они имеют дело с бандой, а не с милиционерами. Агенты схватили сами свои винтовки, перескочили через плетень за угол дома, и Тензе стал «командовать взводом»: «Взвод, к бою готовься!» и т. д., чтобы показать бандитам, что у продработников имеется вооруженная охрана с перевесом сил. Этот маневр напугал бандитов, и они поспешно ускакали. Агенты послали им вслед пару выстрелов. Один бандит упал с лошади, остальные ускакали. Убитым оказался сам главарь банды. Агентам тоже стало не по себе. Они приехали в штаб, привезли с собой документы, фотоснимки и оружие бандита.
6. Наша комиссия несколько раз встречалась с большими силами бандитов, которые намного превосходили наши силы. Всего в Комиссии у нас было около 600 человек со всеми женщинами-счетоводами и другими хозяйственниками, но вооруженных бойцов — не более 500 человек. Вместе вся комиссия была только при больших переходах с одного района заготовки на другой, т. е. в сравнительно очень короткое время. Во все остальное время работы комиссии она была распылена по маленьким группам, что особенно устраивало бандитов. Когда бандиты видели, что силы равны, тогда они предпочитали с нами не встречаться.
Так, однажды, это было, кажется, в Винницком уезде, вся комиссия переместилась на другой район. Комиссия шла по дороге на тачанках и в седлах, а рядом с нами по заросшей балке шла кавалерия такой же примерно численности, как наша Комиссия. Верховые долго нас провожали, так, в шагах 200–300, некоторые, вероятно разведка, подъезжали ближе, но через некоторое время исчезли. Наверно, определили, что не стоит начинать.
Другой такой случай был, когда мы повстречались прямо на дороге. Нам навстречу ехали тачанки и верховые, такие же, как и мы, приблизительно такой же численности. Отряд был одет в форму Восьмой Червонной казачьей дивизии Примакова, с которой мы вместе воевали от Орла до Перекопа, и у нас образовалась боевая фронтовая дружба. Мы часто встречались с червонными казаками, состоящими большей частью из донбасских рабочих, с восторгом приветствовали друг друга. И когда наши колонны сблизились, командиры, как обычно, обменялись приветствиями и краткими справками: «Кто, откуда, куда?» Гости ответили, что они червонные казаки. Но было подозрительно, что наши друзья не улыбаются, как обычно, а насупившись, держатся за клинки. Тогда мы тоже взялись за клинки и так, без веселых разговоров и приветствий, миновали друг друга.
Сразу после этого, когда колонны «друзей» не успели еще удалиться на сто шагов, нам навстречу едет крестьянин и спрашивает: «Знаете, кто вас миновал?!» и сам сразу ответил: «Это была банда» — и назвал имя главаря.
7. Очень опасной и интересной была встреча с большой бандой Махно осенью 1921 года, когда наша Комиссия перебазировалась на Каменец-Подольскую губернию. Мы в полном составе только что прибыли на место в большое село, окруженное балками, по которым обычно любили прятаться и нападать на советских работников бандиты. Махно тогда делал свой последний круг по Украине после Крымской последней измены.
Когда наши войска занимали Крым в ноябре 1920 года, Махно по Старобельскому соглашению в конце ноября 1920 года участвовал, не без анархистского неподчинения, в штурме Крыма с большими силами кавалерии. Тогда у него было около 4000 всадников под командованием Каретника. У латышских стрелков были особые счеты с махновцами, так как они 22 ноября 1920 года предательски убили командира второй бригады т. Ф. Лабрентиса. Когда махновцам наше командование предложило после взятия Крыма реорганизовать свою армию по образцу Красной Армии, махновцы поспешно удрали из Крыма и опять стали врагами Советской власти. За ними направили одну нашу кавалерийскую бригаду, которая не справилась с ликвидацией махновщины, так как махновцы ловко маскировались и на тачанках и в седлах были очень подвижны и пользовались симпатиями кулацких элементов, которые не только пополняли их ряды, но и были их разведчиками.
Силы Махно, конечно, постоянно таяли, но при нашей последней встрече с ним в упомянутом селе у него было сил на тачанках и в седлах больше тысячи. У нас же было бойцов около 500 вместе с верховыми и тачаночниками. Надо было выбирать: принимать бой или спешно отступать. Наши друзья из сельской бедноты сообщили, что махновцы уже движутся по балкам на село.
Командование Упродкомиссии решило не отступать, ибо подвижность махновцев имела преимущество, так как с нами была вся хозяйственная часть, бухгалтерия и т. п. Мы придумали применить военную хитрость для обмана врага: устроили парад, построились на главной улице села по отделениям, в которые входили верховые, пехота и тачанки с «пулеметами». Почему с пулеметами в кавычках? Потому что пулеметов у нас было «раз, два — и обчелся», но мы их инсценировали: переложили через спинку тачанки ствол винтовки, накрыли шинелью, и «пулемет» готов. Так мы чуть ли не на каждой тачанке устроили «пулемет».
Демонстрировали свой «парад» так, что по окрестным улочкам передние отделения возвращались к концу колонны и вновь пристраивались к колонне. Впечатление у местного населения получилось такое, что у нас большие силы. И это нам помогло. Махно без разведки в большие селения не заходил. Значит, его разведка в крестьянской одежде, которая видела нашу «силу», сообщила своему «батьке», что у ударников сила внушительная, и Махно повернул в обход нашего села. Махновцы безусловно сделали бы из нас «капусту», но, по-видимому, они сами были измотаны, три раза обколесив всю Украину, так что у них из четырех тысяч осталось только немногим больше тысячи, и они предпочли не принимать лишний бой. Значит, и на этот раз нас выручила военная хитрость.
Когда махновцы уже обходили наше село, меня с несколькими бойцами послали в разведку на край села, в сторону Сельсовета, так, с километр от нашего центра. Мы видели близко передвигающиеся махновские колонны. Их было примерно втрое больше наших. Зашли в Сельсовет, из которого перед нашими глазами выскочили махновцы. Оказалось, что они там разгромили что могли: порвали и разбросали бумаги (дела), забрали печати, бланки и удрали. Мы еще несколько времени понаблюдали продвижение махновцев, и когда прошли последние верховые и тачанки, вернулись в штаб Комиссии, доложили о виденном.
С тех пор нам больше не приходилось видеться с махновцами, потому что в эту осень Махно, раненный, с 70-ю своими остатками в районе Каменки переправился через Днестр в Румынию, оставив на своей Родине только зловоние от своих бандитско-анархических кровавых дел и печальных идей кулачества.
8. Последняя моя встреча с бандой была осенью 1923 года в Черномине Ольгопольского уезда на Каменец-Подольщине. Я тогда работал старшим налогоинспектором Ольгопольского уезда. Я объезжал, инспектируя, свой уезд, и меня обычно сопровождал красноармеец. По своему плану в этот день я должен был вернуться в Ольгополь. Я отпустил красноармейца домой, но мне пришлось задержаться в Черноминском сельсовете над подсчетами налогопоступлений, и я решил переночевать в селе, чтобы наутро вернуться домой. У нас была укоренившаяся привычка останавливаться не у богатых крестьян, у которых и хаты были хорошие, а у бедняков — там было спокойнее. Белые и бандиты, наоборот, останавливались у кулаков. Так и в Черномине я остановился у заурядного бедняка, кругом которого стояли хорошие большие дома. Завел свою лошадку в хлев и лег спать. Наутро мне хозяйка рассказывает, что, когда я уже спал, часов в 15–20, в этот квартал приехала банда человек 15–20, заняла все дома вокруг, переночевала и уехала рано утром. Не знаю, что было бы, если бандиты зашли бы в мою хату?!
Таковы краткие, скупые воспоминания мои об участии в борьбе за победу и укрепление Советской власти в СССР. Не касаюсь здесь борьбы с правыми и «левыми» оппортунистами в период коллективизации сельского хозяйства, первых пятилеток и далее.
Приведу еще в конце пару отзывов о Красных латышских стрелках:
1. «Латышские стрелковые полки принадлежали к числу тех отрядов революции, которые не только сразу, без колебаний перешли на сторону Советской власти, но и активно, с оружием в руках встали на ее защиту» (История Гражданской войны, том 2, стр. 470).
ЛАТЫШСКИЕ КРАСНЫЕ БОЙЦЫ
Латыш хорош без аттестации,
Таков он есть, таков он был.
Не надо долгой агитации,
Чтоб в нем зажечь геройский пыл.
Заслуги латышей отмечены.
Про них, как правило, пиши:
Любые фланги обеспечены,
Когда на флангах латыши.
Где в бой вступает Латдивизия,
Там белых давят, как мышей.
Готовься, врангельская физия,
К удару красных латышей!
Демьян Бедный
Рига, сентябрь 1970 г.
(Баузе Жаклэ Эрнест)
По брусчатке истории во времена модернизации. 1905
© Copyright: Аликс Баузе, 2026
Свидетельство о публикации №226032501663
Свидетельство о публикации №226032501663
Рецензии