Ананасы в шампанском

                Ананасы в шампанском

– Дусь, ты дома, что ль? – спросила Алка, позвонив мне ближе к вечеру. – Чего ж так долго не отвечала-то? Я уж хотела было с автоответчиком твоим пообщаться...
– Да руки ж все в краске, – ответила я. – Портрет мне заказали, я тебе говорила. Дописываю, сижу.
– Бросай свой конный портрет, на хер, – скомандовала она. – Я несу тебе натюрморт из двух предметов – ананас и шампанское. Помнишь, как у Игоря Северянина: «Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Удивительно вкусно, искристо и остро! Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском! И... чего-то такое... памяти ни хрена нет уже... и берусь за перо!» Короче, я возле дома твоего, отворяй ворота.
За десять лет нашего знакомства я не припомню ни единого случая, когда бы Алка, будь то в шутку или всерьёз, назвала меня настоящим моим именем. Из множества различных обращений – как то: Клава, Солнца, Мотя, Дуся и прочих – по частоте употребления обычно лидирует Дуся. Ну, Дуся так Дуся – я уже привыкла, а вот Виктор всерьёз сомневается в том, что Алка помнит, как меня зовут на самом деле.
Мой муж недолюбливает Алку. Её болтливость действует ему на нервы. Да и не только болтливость. Раздражают его и другие Алкины качества, например беспредельная её озабоченность проблемой устройства своей личной жизни, по причине которой Алка как бы постоянно находится в процессе поиска того, кому она смогла бы отдать свою руку и сердце, ну а заодно и прочие части тела. Но из-за странной своей склонности выбирать тех, кого интересует в ней всё, что угодно, кроме руки и сердца, каждый новый Алкин роман неизменно заканчивается полным крахом. Эти её частые маленькие трагедии, да и рассказы о них, за десять лет порядком надоели моему мужу. «Алка неисправима», – говорит Виктор. Увы, это правда. Раздражает его также и Алкина манера пёстро одеваться, и многие другие детали, характеризующие и составляющие Алку Цимерман как таковую.
За сорок пять лет своей жизни она трижды успела побывать замужем, и все три брака, как один, оказались неудачными. В первый раз Алка «сходила замуж» всего лишь на каких-то пару месяцев. Бракоразводный процесс со всеми бумагами и процедурами отнял у неё больше времени, чем было прожито ею в качестве мужней жены.
Во второй раз она выскочила замуж, уже живя в Израиле, можно сказать, на нервной почве, случайно узнав о том, что оставшийся в России бывший её супруг нашёл себе какую-то кралю. Алке почему-то непременно хотелось его опередить. Однако и второй муж оказался ничем не лучше первого, и вскоре Алкина семейная жизнь дала трещину размером с Ниагарский разлом.
Третьего своего мужа, Серёжу, Алка нашла себе через службу интернет-знакомств уже после переезда в Канаду. Жил Серёжа в каком-то богом забытом российском Мухосранске, куда, пообщавшись месяцок онлайн, Алка полетела «на крыльях любви» и, едва сойдя с трапа самолёта, прямиком отправилась со своим избранником в местный ЗАГС. Года два потом пришлось ей разрываться на две страны, то и дело навещая своего любимого. Все зарабатываемые ею деньги уходили тогда на перелёты в Россию и обратно да на оформление немыслимого множества документов, которые требовались для так называемого воссоединения Алкиной семьи. Но Алка была по уши влюблена и, несмотря на суету и бюрократические препоны, этот период своей жизни до сих пор именует не иначе, как «океаном счастья».
И вот когда после беготни по инстанциям всё необходимое наконец-то было сделано, на поверхность Алкиного «тихого океана» неожиданно всплыло всё то, что, как говорится, в воде не тонет. Выяснилось, что муженёк в отсутствие жены не скучал и за два года их семейной жизни сподобился стать отцом. Бедняжка опять осталась у разбитого корыта, и мне её искренне жаль...
Из всех возможных вариантов Алка, наверное, меньше всех годится мне в подруги, но... Трудно сказать, что удерживает нас с ней друг возле друга и что привлекает, но что-то явно удерживает и, безусловно, привлекает. Иногда случается, что долгие её телефонные исповеди утомляют меня настолько, что я возвожу глаза к потолку, начинаю нервно ходить по комнате с зажатой между ухом и плечом телефонной трубкой и всё пытаюсь поймать момент, когда она закончит свой страстный монолог или хотя бы сделает паузу, достаточную для того, чтобы, выпалив свои извинения и сославшись на ту или иную причину, я смогла бы, наконец, с ней распрощаться. Но не могу сказать, что в общем и в целом я не бываю рада поболтать с ней о всяких пустяках, забавляясь её умением так непринуждённо сквернословить. Короче говоря, Алка есть Алка, и, в отличие от моего мужа, я её по-своему люблю.
Неприязнь свою к моей подруге муж мой никогда не выражает открыто, но, похоже, что она её каким-то особым своим чутьём способна улавливать, потому как вовсю старается не раздражать его лишний раз своим присутствием. Однако стоит только Виктору отлучиться, как Алка тут же возникает в поле моего зрения. Каким образом ей удаётся чувствовать такие вещи – этого я не знаю, но вот как-то удаётся, а потому я нисколько не сомневалась, что именно сегодня непременно увижу её у себя, хотя о поездке Виктора в Бостон, на всякий случай, я решила ей не сообщать. Надеялась, что, оставшись дома одна, успею дописать начатый ещё неделю назад портрет. Зря надеялась.
Не успела я отмыть руки и кисточки от краски, как Алка уже стучалась в мою дверь.
– Здравствуй, Дуся! Пусти меня! – скороговоркой выпалила она, вручая мне с порога увесистый полиэтиленовый пакет и, разуваясь на ходу, пулей устремилась к туалету. – Ой-ой-ой, щас обоссусь, кажется! Всю дорогу терпела!
– Шампанское в морозилку сунь! – прокричала она уже из сортира и, выйдя оттуда через пару минут, прошептала, смущённо прикрывая рот ладонью: – Витёк с Коляном дома, что ль? А то я прям тут с налёта, с разворота...
– Виктор в Бостоне, Ник в Монреале, в университете, – ответила я.
– А, ну да! Я ж всё никак не привыкну, что уже, так сказать, студент прохладной жизни, – Алка вздохнула с явным облегчением и чмокнула меня в щёку.
Мой сын тоже не в восторге от моей подруги. Родившийся за пределами России, русские производные своего имени он воспринимает не иначе как обидные прозвища, и Алка не может этого не понимать, но, как будто нарочно, продолжает называть его то Кольком, то Коляном.
Я отправилась на кухню порезать ананас и принести фужеры. Алка удобно устроилась на диване, издалека наблюдая за моими действиями.
– Как дела на личном фронте? – не оборачиваясь, спросила я её. – Как поживает наш колумбийский мафиозо Дон Мендоза?
Последнее Алкино увлечение, колумбиец Фабио Мендоза, возник на её жизненном пути не без моего, хоть и косвенного, но посредничества. Лично с ним знакома я не была. Просто, будучи скульптором, резчиком по дереву, Фабио со своими деревянными фигурками обнаружился среди участников последней выставки Art Expo, и, по воле случая, наши экспозиции оказались рядом. Там-то Алка его и заприметила, тут же решила взять в оборот, и в течение последнего месяца имя Фабио не сходило с её уст.
– Да уж... Мендоза-шмендоза... – тяжко вздохнула она. – Такая видно судьба у меня, Дуся, – вечно вляпываться в дерьмо. Ты знаешь, мне ведь с детства везёт в этом смысле. Вот как-то раз, помню, отдыхала на Дону с родителями. Был там у нас пикник на вершине симпатичного холма. Представь: конец лета, трава высокая, густая и голубенькие цветочки вокруг, полевые – незабудки, что ли – не знаю. Короче, красота да и только, гобелен «Пастушка». А мне лет шесть. И вот попробовала скатиться колбасой вниз по склону – понравилось. Потом родители подключились. Ну сами-то они, конечно, по траве-мураве не катались, но, шутки ради, раскачивали меня за руки – за ноги под песню про Стеньку Разина, и после слов «и за борт её бросает» швыряли в траву, и я катилась вниз аж до самого подножья. Ну, раз так скатилась – ничего, два – тоже, а в третий раз забрала слишком круто, малость в сторону, туда, где поджидала меня огромная куча говна. Ей богу, Дуся, не поверишь!
И вот вся я перемазалась, извалялась как чёрт, иду, реву, воняю. Маму сразу стало тошнить, а отец – куда ж ему деваться – повёл меня в реке отмывать. Помню, моет и приговаривает: мол, ничего, дочура, дерьмом перемазаться – это добрый знак. Это, мол, означает, что жениха ты себе богатого найдёшь... Бедный мой папка! Он тогда ещё не знал, что в моём случае приметы сбываются буквально. Может, у кого-то говно и означает богатого жениха, а у меня оно ничего, окромя самого же себя, означать не может...
Алка тяжело вздохнула. Я поставила перед ней на журнальный столик блюдо с нарезанным кусочками ананасом и два фужера.
– Погоди, – сказала я, – сейчас открою бутылку шампанского, и ты мне всё расскажешь...
Я вернулась с откупоренной бутылкой, налила шампанского себе и Алке. Алка сделала глоток, потом взяла в рот кусочек ананаса и, закрыв глаза, принялась медленно его смаковать.
– Вот хрен его знает, что этому гурману Северянину показалось искристым и острым... Может, я что-то не понимаю, конечно...
– Не знаю, – ответила я, закусывая ананасом, – мне лично нравится.
– Ну, лишь бы тебе нравилось, Дуся...
– Что там у тебя с Фабио-то приключилось? – снова спросила я.
– Да что Фабио – Фабио оказался больным на всю башку. Все вы, художники, чёкнутые, но Фабио из вас – самый ненормальный... Вот, ты прикинь: обхаживал меня весь месяц так и этак, прям такой весь романтичный, цветами завалил, по ресторанам водил – соблазнял по полной программе. И когда я уже, можно сказать, пылая страстью, согласилась лечь с ним в его постель, оказалось, что в мастерской, где он живёт, единственным ложем является гроб.
– Как это гроб?! – удивилась я, едва не поперхнувшись шампанским. – Что ты несёшь, Алка! Он что, в гробу спит, что ли?
– Ага. Во гробе. Матрасик там у него, простыночка, подушка в головах – полный комплект спальных принадлежностей – всё как в лучшем фильме про Дракулу. Гроб, надо сказать, красивый, резной, из тёмного дерева, лакированный, мастерски сделанный. Занимает практически полкомнаты, поскольку стоит на четырёх опорах в виде четырёх деревьев, по два с каждой стороны. Раскидистые такие деревья, с переплетающимися ветвями, которые, собственно, и держат эту чёртову домовину как бы на весу. Всё это полированное, тёмно-коричневого цвета. Будь этот гроб из хрусталя, так в него можно было бы уложить какую-нибудь Мёртвую Царевну. Но я ж не мёртвая, Дусь! Я пока ещё живая и как-то не привыкла трахаться в гробу.
– Да уж... – вздохнула я, и воображение моё живо нарисовало мне трахающуюся в гробу Алку.
– Ты знаешь, – продолжала она, потягивая своё шампанское, – я уже вторично встречаю в своей жизни подобных извращенцев. Как-то раз, ещё в Израиле, в Иерусалиме, оформляла бумаги на получение канадской визы, и понадобились мне заверенные нотариусом переводы моих документов – ну там, диплом, свидетельство о рождении и тому подобная хренотень. И вот нотариус направил меня к переводчице на квартиру. Прихожу, знакомлюсь, объясняю, что мне надо. Она велит подождать часок и предлагает чашку кофе.
И пока она там, значит, переводит, я сижу и озираюсь по сторонам. Вижу, что в квартире у неё всё довольно цивильно, совсем не так, как у меня. Я ж за семь лет жизни в Израиле так и не сподобилась купить себе нормальную мебель. А тут смотрю – прям гарнитур красного дерева, стеллажи, столы, даже подоконники – всё в одном стиле, всё блестит под толстым слоем полировки. Думаю: «Ни хера себе, живут же люди!» Но при этом чувствую, как волосы у меня на голове медленно становятся дыбом, и кофе в глотку отказывается идти. Прям дурняк накрывает, и всё тут! И понять не могу, что со мной происходит.
Наконец, получаю готовые переводы и, прощаясь с хозяйкой, в дверях уже говорю: «Мебель у вас шикарная, малость мрачновата, но солидная – дорогая, наверное». А она мне отвечает: мол, бесплатно всё это ей досталось – муж сам смастерил. Он, мол, работает в Хевра Кадиша. Сам с усопшими не якшается, но зато имеет доступ к их гробам. Часто из Штатов привозят богатых покойничков по завещанию быть похороненными на Святой Земле. Доставляют их в Израиль в дорогущих гробах красного дерева, а поскольку по еврейским законам хоронить в гробах не положено, после обряда захоронения гробы разбирают на доски и сжигают где-то там в специально отведённом месте.
Вот этим как раз её муженёк и занимался, но, будучи мужиком практичным и мастеровым, выбросить отборный лес позволить себе не мог. Стало быть, пустил стройматериал в дело – не пропадать же добру. Дуся, радость моя, я как услышала это, чуть в осадок не выпала. Прям там, в прихожей. У подъезда поймала такси, кое-как доехала до дома и часа два простояла под душем, пытаясь смыть с себя нечистый дух. Будто в преисподней побывала, ей богу! Ты ж знаешь, я ужасно боюсь всякого такого.
– Смерти боишься, Алка? – спросила я её.
– Да как тебе сказать... – задумалась она. – Не так смерти самой, как её атрибутов: гробов, венков, траурных лент и похоронного марша Шопена. А что касается самой смерти... хм... Я отношусь к ней, скорее, как к досадной неизбежности. Болезни боюсь куда больше. Мучений предсмертных и прочего. А смерти... Помнишь, я рассказывала тебе, как я зимой на горке чуть насмерть не убилась?
– Не помню, – призналась я. – Когда это тебя угораздило?
– Да лет десять уж поди. Решила принять участие в зимних забавах. Терпеть не могу зиму с её холодами и снегом, ну а тут вдруг понесло меня что-то на санках кататься с семьёй моих соседей. У них было двое малышей, ну и я увязалась с ними поразвлечься. Дело было вечером. На дворе темно. Снегу за день навалило. Горка не такая, как в парках, где «всё для блага человека», а просто бугор довольно большой возле районной водонапорной станции. Зато народу никого, кроме нас. Можно развлекаться, не смущаясь.
Своих санок у меня не было, но ребята выдали мне чудесный кусок пластика с ручками по бокам. Помнишь, в детстве катались мы на каких-то кусках картона, а то и на собственных портфелях, или ещё на какой хреновине? А сейчас, Дуся, всё продумано до мелочей: хочешь санки с рулевым управлением – пожалуйста, хочешь жопой по снегу скользить – вот тебе отличный кусок пластика. А чтоб тебя с него не сдуло, вот тут рукоятки по бокам – держись покрепче, лети, перди и радуйся.
И вот качусь я на пластике вниз. Ещё и вокруг своей оси меня закрутило – волчком, стало быть, кружусь. Лечу под гору, ору от восторга, как в детстве. И вдруг – бац! Удар и дикая боль в боку. Ну всё, думаю, трындец, приехали! Лежу на спине на снегу рядом с пожарным гидрантом, на который налетела со всего разгона боком. Вдохнуть не могу. А небо всё такое звёздное!
Соседи мои перепугались. Они мне что-то кричали, видя, что меня несёт прямёхонько на гидрант, но я визжала от восторга и ничегошеньки не слышала... Ну, погрузили меня на санки, поволокли к машине. По дороге рассуждали о том, как мне крупно повезло. Могла бы запросто разбиться, но отделалась лёгкой контузией и переломом ребра.
А я, помню, лежу на санках, смотрю в небо и думаю, что, если можно было бы выбирать себе смерть, я бы, наверное, выбрала именно такую. Прикинь: летишь, орёшь от счастья, ничего не подозреваешь – и вдруг кирдык, и нет больше Аллы Цимерман...
– Да хватит тебе, дурочка! Что болтаешь-то! Живи себе пока, наслаждайся жизнью.
– А ради чего, Дусь, скажи на милость? – спросила она. – И кого ради жить-то? Вот у тебя, допустим, есть Витюшка, Колян, а я что? Одна, как перст. Вот, надо было в своё время бэбика себе родить от Серёжи-мудака, а я вместо этого бумажки какие-то оформляла. Другая-то попроворнее меня оказалась...
Алка залпом допила своё шампанское и глубоко вздохнула.
– Слушай, – проникнувшись сочувствием, предложила ей я, – ну, хочешь, я тебя с Фимкой познакомлю? Родственник наш дальний, троюродный брат Виктора?
– Нет, спасибо, Дусь. Честное слово, спасибо тебе, Солнца, но я, кажется, устала уже от всех этих знакомств и постоянных разочарований. Наверное, свой век мне придётся докуковывать одной. Да и не нужен мне никто, по большому-то счёту... Ребёнка рожать всё равно уже поздно… Ладно. Схожу-ка я ещё разок до ветру. А ты разливай пока, что там у нас осталось...
Алка встала и направилась в сортир.
– Слышь, Дусь, – крикнула она мне уже оттуда, – а можно я у тебя заночую сегодня? Сил нет никаких возвращаться в пустую хату.
– Да оставайся, пожалуй, – ответила я ей, разливая остатки шампанского по бокалам. – Щётку зубную я тебе выдам. У меня есть одна новая, в упаковке. И ночнушкой тебя обеспечу, чего уж там.
– Спасибо, Солнца, у меня всё есть. Ты ж знаешь, я предусмотрительная – всё своё ношу с собой.
Я улыбнулась, но Алка этого, естественно, не видела. Она появилась через минуту, со вздохом облегчения повалилась на диван, взяла в руку свой бокал с холодным шампанским и, легонько звякнув им о край моего, с удовольствием глотнула игристое вино и блаженно отправила к себе в рот кусочек ананаса.
– А ты знаешь, Дусь, – сказала она, всё ещё жуя, – Игорёшка-то Северянин, кажется, прав – оно и вправду удивительно вкусно, искристо и остро... Так как, ты говоришь, зовут Витюшкиного брата?..