Легенды и сказания Мичуринского края

Глава первая. О Петре и казачке Марковне

Было это или не было — ныне уже не разберёшь, да и не нужно. Ибо всякая быль, прожив на свете долгие годы, обрастает такою плотью вымысла, что сама становится правдой, и правда эта тяжела, как свинец, и остра, как лезвие. В те времена, когда государь Петр Алексеевич, громадный, как лесной великан, мерил землю русскую шагами, не знающими устали, — случилось ему быть в Козлове. Городок тогда был глухой, затерянный среди лесов и топей, и люди в нем жили темные, но крепкие, как корни столетних дубов. Государь же, как известно, любил простоту и, пренебрегая государевыми хоромами, остановился у слободской казачки Марковны. Дом у нее был небольшой, но чистый, и пахло в нем мятой да сушеными травами, и в этом запахе было что-то древнее, материнское, что-то такое, отчего у царя, привыкшего к пороховой гари и голландскому духу, вдруг начинали ныть зубы и темнело в глазах.
Марковна была женщина статная, с лицом, вырезанным из старого дерева, и глазами такими глубокими, что в них, казалось, можно было утонуть, как в омуте. Молчалива она была, но если говорила — слова ее падали тяжело, как камни.
А в те самые дни стрельцы, которых государь извел было под корень, замыслили черное дело. Собрались они в Тамбове, в одной из слобод, и поклялись на кресте убить царя. И была в той клятве такая сила, что воздух над городом стал тяжелым, и собаки выли по ночам, глядя на месяц, словно чуяли близкую кровь. Заговорщики подкупили людей, и даже среди тех, кто сторожил царя, нашлись такие, чьи сердца уже пропитались ядом измены. Но Марковна узнала. Откуда — никому не ведомо. Может быть, трава ей шепнула, может быть, сон привиделся вещий, а может быть, просто женское сердце, тоскливое и чуткое, уловило в ночной тишине тот едва слышный звук, который издает железо, когда его точат для убийства. И вот однажды, когда государь сидел за столом и хмуро рассматривал карты будущих сражений, Марковна вошла в горницу и встала на пороге.
— Государь, — сказала она глухо. — Уходи. Сегодня ночью они придут.
Петр поднял на нее свои светлые, почти круглые глаза. В них не было страха — только холодное, звериное любопытство.
— Кто?
— Стрельцы. Слободские. Я слышала их шепот. Они ждут, когда ты заснешь.
Государь медленно усмехнулся — усмешка эта была страшнее всякого крика.
— А ты, баба, не боишься? Ведь если я уйду, они придут сюда. И спросят с тебя.
Марковна молчала. В ее молчании было что-то такое, отчего самому Петру Алексеевичу сделалось не по себе. Ибо он вдруг понял: эта женщина, стоящая на пороге в простом холщовом сарафане, уже все для себя решила. И решила она не так, как решают цари, не так, как решают полководцы, а так, как решают матери, когда прикрывают собою дитя.
— Уходи, — повторила она. — А я здесь останусь. Скажу — ушел на охоту. Может, и поверят. Время выиграю.
Царь встал. Высокий, огромный, он заполнил собою всю горницу, и Марковна вдруг показалась совсем маленькой, почти девочкой, хотя ей было далеко за тридцать. Петр смотрел на нее долго, пристально, и в глазах его, на мгновение, мелькнуло что-то человеческое, что-то такое, что он сам в себе не любил и всегда старался задавить.
— Золотом тебя осыплю, — сказал он хрипло.
— Не надо мне золота.
— А чего же?
— А ничего. Живи, государь. И помни, что ты человеку должен.
Петр ушел той же ночью. Ушел один, без свиты, без охраны, растворился в темноте, как призрак. А стрельцы пришли. Пришли с ножами, с дубьем, с той темной, звериной злобой, которая веками накапливается в человеческом сердце, чтобы однажды выплеснуться наружу. Но в доме была только Марковна. Она сидела на лавке, сложив руки на коленях, и глядела на них спокойно, как на назойливых мух.
— Где царь? — спросили они.
— Уехал, — ответила она.
— Куда?
— А не сказал.
И тут самый свирепый из стрельцов, тот, у кого лицо было изъедено оспой и глаза горели красным, схватил ее за волосы.
— Врешь, сука! Говори, где царь! Не то...
— Не то — что? — тихо спросила Марковна. — Убьешь? Так убей. Я не боюсь. А царя тебе не найти.
Они били ее долго. Били молча, с каким-то даже не злобным, а деловитым усердием, как бьют скотину на бойне. А она молчала. И в этом молчании было больше силы, чем во всех их ножах и дубинах. Под утро, так ничего и не добившись, ушли. А Марковна осталась лежать на холодном полу, и кровь ее, смешиваясь с рассветной росой, просачивалась сквозь половицы в землю, в ту самую землю, которая, быть может, помнила еще времена батыевых набегов.
Царь вернулся. Сказать, что он был разгневан — значит не сказать ничего. Гнев его был подобен пожару, который пожирает все на своем пути. Стрельцов нашли, схватили, и казнили на площади. А Марковну, избитую, но живую, государь пожаловал землями — на много верст вокруг. «Вот тебе, — сказал он, — за твою верность». И уехал.
Но вот что странно: говорят, что с того самого дня Марковна перестала смеяться. И даже когда солнце заливало ее новые угодья золотым светом и хлеба стояли стеной, она глядела на все это глазами, полными тьмы. Ибо она поняла то, что не дано понять царям: что верность не покупают землей и золотом. И что человек, спасший тебе жизнь, становится для тебя навсегда чем-то большим, чем просто подданный. Он становится твоей совестью. А совесть, как известно, тяжела. И до сих пор, говорят, в ночь на Ивана Купалу, можно видеть на берегу реки Лесной Воронеж высокую женскую фигуру в белом. Стоит она, не шелохнется, и смотрит куда-то вдаль, словно ждет кого-то, кто никогда уже не вернется. А если подойти ближе — она исчезает. Только туман стелется над водой, да ветер вздыхает в прибрежных ивах.

Глава вторая. Тамбовский волк

Есть на свете звери, а есть люди, которые становятся зверями. А есть еще такие, про которых не скажешь сразу — кто они. И про таких говорят: тамбовский волк.
Случилось это давно, когда город Тамбов только-только начали ставить на высоком берегу Цны, как крепость против дикого поля. Строили его служилые люди, казаки, стрельцы — народ суровый, привычный к крови и опасности. И вот однажды, когда город еще не успел как следует обзавестись стенами, нагрянули кочевники. Много их было, как саранчи, и неслись они на низкорослых лошадях, с воем и свистом, и глаза их горели, как угли. Защитников же было мало. И поняли они, что не удержать им стен, что ворвутся сейчас эти дикие всадники в еще неокрепший город, и пойдет все прахом: и дети, и жены, и скудное добро, и сама жизнь, которой и так-то не слишком дорожили на этом краю света.
И тогда, говорят, один старый казак, который знал лесные тропы и звериные повадки, предложил:
— Есть у нас волчьи шкуры. Много шкур. Снимем мы с себя одежды, накинем эти шкуры и выйдем на стену. А когда подойдут кочевники — спустимся вниз, да с воем, да с рыком. Лошади их, как почуют волчий дух — побегут. Сбросят седоков. А там уж мы с ними справимся.
И сделали, как сказал старик. Сняли казаки рубахи, натянули на себя волчьи шкуры, и сделались похожи не на людей, а на огромных, стоящих на задних лапах зверей. И когда кочевники с гиком подлетели к стенам, эти волки спустились вниз — медленно, на четвереньках, со зловещим рычанием. Глаза у них светились в темноте зеленым огнем, пасти были разинуты, и запах дикой, лесной плоти ударил в ноздри лошадям. Лошади взвились на дыбы, захрапели, заметались. Сбросили седоков, понеслись прочь, топча своих же. И в той суматохе, в том аду, защитники порубили всех до одного. А утром, когда взошло солнце, они стояли над грудой тел и молчали. И никто из них не мог сказать — были ли они людьми в эту ночь, или действительно превратились в волков.
С той поры и пошло: «тамбовский волк — тебе товарищ». Только товарищ этот — особенный. Говорят, что в каждом тамбовском мужике дремлет волк. И просыпается он тогда, когда приходит беда. Просыпается и делает то, что не под силу обычному человеку. Но и цена этому — своя. Ибо тот, кто однажды надел на себя волчью шкуру, уже никогда не сможет стать до конца человеком. Что-то звериное, дикое, ночное остается в нем навсегда.
Есть и другое предание — уже из поздних времен. Говорят, в прошлом веке, когда крестьяне из тамбовских деревень стали уходить на заработки в Москву, прозвали их «тамбовскими волками». За то, что сбивали они цены на рынке, за то, что работали за гроши, за то, что были настырны, угрюмы и держались вместе, как стая. Московские торговцы боялись их, ненавидели, но и уважали — за ту нечеловеческую силу, что таилась в этих сутулых, неказистых мужиках. И было в этом прозвище что-то страшное: оно напоминало о том, что даже в самом забитом, самом покорном рабе живет зверь. И если его разбудить — он рвет.
Так и ходят по земле тамбовские волки. Одни — в шкурах, другие — в лаптях и армяках. Но все они — дети одной древней, страшной свободы, которой нет названия. И каждый, кто родился на этой земле, носит в себе отблеск той ночи, когда люди, чтобы выжить, стали зверями.

Глава третья. Река Цна

Всякая река — это жила земная. В ней течет не просто вода, а время, и судьба, и та горькая память, которую не высказать словами. Река Цна — она особенно глубока и особенно печальна. И есть о ней сказание, которое краеведы записали со слов древних стариков, но кто знает, может быть, это сказание старше самого Тамбова, старше даже тех курганов, что стоят по берегам.
Давным-давно, когда на этих землях жили еще мордовские племена и не было ни городов, ни церквей, а только лес да вода, да небо, низкое и тяжелое, — жили у реки два брата. Одного звали Цна, другого — Ворона. Братья были могучи, как дубы, и красивы, как молодые месяцы. И оба они полюбили одну девушку. Звали ее Леса, и была она дочерью старого жреца, который умел заговаривать ветер и поднимать из земли мертвых. Леса любила обоих. Но сердце человеческое — не река, в нем не течь двумя потоками. И пришло время выбирать. А выбор, как известно, это всегда смерть для того, кого не выбрали.
Леса выбрала Ворону. Потому что он был спокойнее, добрее, и в глазах его было что-то такое, что обещало тихую, долгую жизнь. А Цна был огненным, буйным, и любил он не так, как любят люди, а так, как любит пожар: все сжигая на своем пути. И когда Леса сказала ему: «Ты мне не муж, Цна. Ступай своей дорогой», — в нем поднялась такая тьма, что лес содрогнулся. Цна не стал убивать брата. Не стал насильно брать девушку. Он сделал хуже. Он ушел в лес, и там, у самого старого, самого черного дуба, продал душу тем силам, о которых даже жрецы говорили шепотом. А наутро он пришел к брату и сказал:
— Будь ты счастлив, Ворона. А я ухожу. Но помни: каждый год, в самую страшную ночь, я буду приходить к вашей реке. И тогда — горе тому, кто встретится на моем пути.
И ушел. А Ворона и Леса поженились, и жили они счастливо, и родились у них дети, и внуки, и правнуки. Но каждый год, в ночь на Купалу, Цна возвращался. Не человеком — тенью, черным облаком, которое выползало из леса и ложилось на воду. И тогда река вздувалась, выходила из берегов, и вода в ней становилась черной, как деготь, и несла она в себе смерть. В ту ночь нельзя было подходить к реке: кого коснется черная вода — тот пропадет. Утонет или сойдет с ума, и будет всю жизнь бродить по берегу и звать кого-то, кого уже нет.
Так и повелось: реку, на которой стоял Ворона, назвали Вороной. А ту, по которой бродила проклятая тень, назвали Цной. И говорят, что до сих пор, если прислушаться в глухую ночь, можно услышать, как бьется о камни тяжелая, черная волна, и в шуме ее слышится чей-то голос — то ли плач, то ли смех, то ли проклятие. И идет этот звук из глубины, из самой седой древности, и нет ему конца, как нет конца человеческому горю.
А еще говорят, что Леса умерла не своей смертью. Что много лет спустя, когда состарилась и стала ходить с клюкой, пошла она однажды на берег Цны — набрать воды для внуков. И в тот самый миг, когда она наклонилась к воде, черная волна поднялась и накрыла ее. И не нашли старуху ни в тот день, ни на другой. А только наутро увидели: у слияния двух рек выросла белая лилия, которая цвела всего один день, и лепестки ее были прозрачны, как слезы. С тех пор, когда Цна входит в половодье, вода долго кружит на одном месте, и пенятся волны, и не могут сойтись, разойтись, словно два брата, которые любят и ненавидят друг друга до самого конца времен.

Глава четвертая. Сукно и сарафан

Бывает, что милость царева страшнее, чем его гнев. Ибо гнев — он ясен и скор, как удар топора. А милость — она приходит незваная, ложится на плечи тяжелым грузом, и не знаешь, что с ней делать, и как жить дальше.
В Козловском уезде, в одной из пригородных слобод, жили крестьяне. Жили небогато, но справно: пахали землю, растили хлеб, держали скотину. И было у них одно достоинство, которое они сами в себе не замечали, — гостеприимство. Кто бы ни пришел в их дома — странник, купец, боярин — каждого накормят, напоят, постель постелят чистую, а на дорогу дадут хлеба и соли. И вот однажды, во время одного из своих походов на юг, государь Петр Алексеевич проезжал через Козлов. Дорога была трудная, осенняя, грязь по колено, и царь, утомленный и продрогший, велел остановиться в первой же деревне. А та деревня как раз и была та самая.
Крестьяне не знали, что это государь. Приняли его как простого проезжего: натопили баню, наварили щей, поставили на стол штоф домашнего меда. А хозяин, старый, седой, как лунь, мужик, снял с себя последний полушубок и накинул на плечи гостю, когда тот заснул на лавке. Ибо ночь была холодная, а дров в печи уже не оставалось.
Утром Петр проснулся и увидел, что укрыт полушубком. Спросил: чей? Ему сказали: хозяина. И тогда в душе царя, этой странной и противоречивой душе, где жестокость уживалась с внезапной, почти детской благодарностью, родилось решение. Он приказал своей свите принести из обоза сукно. Много сукна. Лучшего, английского, кармазинного цвета, какое носили в Европе короли и герцоги.
— На, — сказал он хозяину. — Сшей бабам своим сарафаны. За твою доброту.
И уехал.
А крестьяне остались с сукном. Сукно было красивое — яркое, тяжелое, с таким блеском, какого они отродясь не видывали. Но что с ним делать? Сарафаны из такого сукна — это же не для работы. В таком сарафане ни в поле не выйдешь, ни скотину не подоишь. Только в церковь по праздникам. А много ли праздников? Да и какой в них прок, если за спиной — нужда, а в закромах — пусто? И попробовали они сукно продать. Да кто ж его купит? Для мужиков оно дорого, для купцов — непривычно. Лежало сукно в сундуках, моль его ела, и годы шли, и дети выросли, и внуки родились, а сарафаны так и не сшили. А может, и сшили — один-два, на выданье девкам. Да только ходили в них девки как в чужих, неловко, и смеялись над ними соседи: «Глянь, царевны!»
И вот что в этой истории самое горькое: царь хотел как лучше. Он хотел одарить, возвысить, сделать этих людей причастными к той великой, блестящей жизни, которую он сам строил с таким ожесточением. А они оказались к этой жизни не готовы. И сукно, этот царский дар, стало для них не радостью, а проклятием: напоминанием о том, что они — маленькие, темные, и что им никогда не стать теми, кого видит во сне государь. А еще говорят, что много лет спустя, когда уже и Петра не было в живых, а Козлов стали называть Мичуринском, нашли в одном старом доме, под половицами, сверток. В свертке было сукно. Все то же — кармазинное, яркое, почти не тронутое временем. Лежало оно там, в темноте и сырости, и ждало кого-то, кто бы понял его цену. Но не дождалось. И сгнило. И это — тоже легенда. И тоже правда.

Глава пятая. Корабль

В шестидесятых годах прошлого столетия, когда уже не было ни крепостного права, ни сторожил, а только шла новая, непонятная, пугающая жизнь, случилось у села Старого Тарбеево странное происшествие. Рыбаки, тянувшие сеть по реке, вдруг почувствовали, что сеть стала необыкновенно тяжелой. Думали — сом. Или коряга. А когда вытянули — увидели: обломок корабельной доски. Старый, черный, пропитанный водой до самого нутра. И на доске той сохранилась железная скоба, а на скобе — обрывок смоленой веревки, твердой, как камень.
Потом, когда пришли археологи, они нашли еще. И еще. И вдруг стало ясно: здесь, на берегу далекой, ничем не примечательной реки, когда-то была верфь. И на этой верфи строили корабли. Настоящие, морские, петровские корабли. Те самые, что потом ушли вниз по Воронежу, потом по Дону, потом в Азовское море, а оттуда — в бесконечность, в историю, в ту самую новую Россию, которую строил безумный царь. Но один корабль не ушел. Почему? Может быть, не успели достроить. Может быть, сгнили леса, и начальник верфи уехал, и люди разбрелись по домам. А может быть, корабль этот был бракованный, негодный к плаванью, и его бросили здесь, на берегу, догнивать среди лозняка и ольхи. Так он и лежал — два, три, а может, и триста лет. Лежал и ждал. Чего? Неизвестно.
И когда его нашли — старый, черный, рассыпающийся в прах от прикосновения, — многие плакали. Не от жалости даже, а от какого-то странного, непонятного чувства, будто нашли не обломки корабля, а собственную, давно забытую молодость. Или детство. Или ту мечту, которую когда-то зарыли в землю, чтобы она не мучила. Ведь что такое корабль? Это надежда, уходящая за горизонт. Это стремление туда, где нет ни привычных берегов, ни привычных бед. И тот, кто строил этот корабль, — плотник ли, солдат ли, беглый крестьянин, — он, наверное, верил, что когда-нибудь поднимется по сходням, возьмет в руки весло или румпель, и поплывет. В новую жизнь. В свободу. В счастье. Но не поплыл. И корабль сгнил. И жизнь прошла, как проходят все жизни — в земле, в заботах, в мелких, тупых страданиях. А надежда осталась лежать на дне реки, черная, бессловесная, и ждать, когда же ее найдут и спросят: «Ты зачем здесь?» Но нет ответа.

***
Вот такие они, легенды Мичуринского края. В них нет ничего выдуманного, и нет ничего правдивого. В них есть только то, что остается от человека, когда он уходит, — тень, звук, запах сукна, гнилой корабельный обломок, волчий вой в ночи. И стоит это все, в сущности, одного: памяти. Ибо кто мы без памяти? Без этой тяжелой, страшной, путаной памяти о том, как царь спасался от стрельцов, как река губила неверных жен, как люди надевали на себя звериные шкуры, чтобы выжить, и как корабли сгнивали, не дождавшись моря. Без этой памяти мы — пустое место. А с нею — народ. Живой, больной, страшный, но живой.
И пока есть те, кто помнит, — жива и земля. И река Цна течет. И волк выходит на охоту. И в ночь на Ивана Купалу стоит на берегу женщина в белом и ждет того, кто никогда не вернется.