учитель истории. Вдохновенный

«Ты скажешь, эта жизнь — одно мгновенье.
Её цени, в ней черпай вдохновенье.
Как проведешь ее, так и пройдет,
Не забывай: она— твое творенье».
Омар Хайям


В здании исторического факультета царило оживление:
Комсорг курса ставил в аудитории магнитофон. Проверял качество звука, громкость, порядок записей. Среди возбужденных голосов студентов то и дело прорывались слова комсомольской песни: «Забота у нас простая, забота наша такая, была бы страна родная и нету других забот...».
В углу аудитории перед доской было укреплено Знамя комсомольской организации факультета.
Расставлены стулья, столы для президиума накрыты красной бархатной скатертью, на столе на стеклянном подносе стоит графин с водой, стаканы.
Сегодня встреча студентов с одним из первых выпускников исторического факультета.
На доске был прикреплен кнопками плакат: «Истфак - 50 лет».
Ребята заметно волновались. В их юных головах с трудом укладывались цифры «Пятьдесят лет».
Приближался назначенный час.
В аудиторию быстро вошел декан и, обращаясь ко всем, произнес: «Ребята, гость пришел. Сейчас они с ректором придут сюда».
Декан занял место за столом президиума с краю. Он тоже поглядывал на часы и махнул комсоргу рукой: «Включай!». Петя, он же комсорг, студент пятого курса, весьма уважаемый и ребятами, и администрацией факультета студент, претендующий на «красный» диплом, включил магнитофон. Ребята начали вставать со своих мест. Начиналось комсомольское собрание-встреча с выпускником 41 года исторического факультета. Когда открылась дверь, курс уже дружно пел: «Ни снег, ни ветер, и ни звезд ночной полет, меня моё сердце в тревожную даль зовет..». Вошедшие в аудиторию ректор и пожилой мужчина в костюме военного образца цвета «хаки», с орденскими планками на груди и медалью «двадцать пять лет Победы», встали по стойке «смирно» возле столов, застеленных красной материей, и тоже подхватили припев: «Меня мое сердце в тревожную даль зовет». 
Отзвучали последние аккорды песни и комсорг Петя выключил магнитофон.
Ректор взял слово: «Дорогие ребята, комсомольцы, разрешите и мне, как бывшему комсомольцу далёких сороковых, присутствовать на вашем собрании - встрече, и представить вам гостя, комсомольца двадцатых-тридцатых годов Егора Максимовича Винокурова».
Ректор, пожилой моложавый мужчина, на историческом факультете преподавал философию и ребята, честно говоря, его побаивались:«Я поступил на рабфак при учительском институте и встречал меня как раз Егор Максимович. Он был старше многих из нас, поступивших на рабфак после окончания школы-семилетки. До поступления в институт он уже отработал в школе лет десять, но какие это были тяжёлые годы становления нового строя, развития народного образования, развития и совершенствования письменности родного языка, об этом он сам вам расскажет. В аудитории нависла тишина: студенты растерянно молчали. Для них были большой неожиданностью   эти слова ректора.
Видя замешательство студентов, ректор сказал Пете: «комсорг, ведите собрание».
Дальше Петя огласил повестку дня: юбилейная встреча, посвященная пятидесятилетию первого выпуска исторического факультета.
Ректор и гость заняли места за столом президиума, президиум был избран, в него вошел также и декан. И комсомольское собрание, посвящённое пятидесятилетнему юбилею первого выпуска началась.
Конечно, и встреча, да и само мероприятие было посвящено профессии учителя, скорому выпуску, подготовке к выпускным государственным экзаменам и направлением выпускников на работу в школы по решению комиссии по распределению.
 Ректор начал своё выступление: «Для нас всех- и слушателей рабфака, и студентов пединститута сорок первый год стал определяющим в жизни: мы, недавно закончившие школу, только пришли учиться на рабфак при учительском институте, а старшие ребята сдавали сессию, студенты выпускного курса готовились, также  как и вы сейчас, к выпускным экзаменам».
Ректор взял в руки длинную деревянную указку и обратился к комсоргу: «Петя, покажите фотографии, которые удалось найти». На экране, развернутом вдоль доски, слайдоскоп начал воспроизводить фотографии из далекого сорок первого года... Молодые, то чересчур серьёзные, то улыбающиеся  лица: Вот, застыла группа ребят в костюмах, двое в гимнастерках военного покроя с приколотыми значками ОСОАВИАХИМа, «Ворошиловский стрелок». Кто-то негромко спросил: «А вы-то где здесь?». Ректор указкой показал на худенького юношу в темной косоворотке с комсомольским значком,- «это я и есть». На другой фотографии фиксажом было аккуратно написано: «Выпуск июнь 1941 год».  С фотографии на ребят смотрели молодые лица. Среди них разглядели и Егора Максимовича с пышной, зачесанной назад шевелюрой, в габардиновой гимнастерке и брюках-галифе, начищенных хромовых сапогах.
До войны полувоенная форма была в моде. Юноши заказывая пошив, становились как бы взрослее, держались серьезными, подтянутыми.
Сам Егор Максимович долго и внимательно рассматривал фотографию. Да, это был тот самый курс, из того самого июня. Он вспомнил, как они, ребята, собирались фотографироваться своим выпускным курсом. Он как раз ходил в город в ателье, чтобы договориться о дне и времени фотографирования. Ребят-то надо было еще собрать- не все жили в общежитии института, кое-кто жил в городе на квартирах. Кроме этого, уже шли консультации к экзаменам. И договорился. И собрал. И пришли почти все. Фотограф долго расставлял и рассаживал ребят, включал и выключал лампы, что-то поправлял, просил смотреть в объектив, обещал «птичку»...Это было где-то за неделю до последнего госэкзамена и, соответственно, диплома. Экзамен был назначен на 25 июня. Эта дата и в дипломе написана - не забыть!
Егор был одним из самых старших ребят, он пришел на рабфак ещё в 38 году по комсомольской путёвке и рекомендации райисполкома.

Отзвуки времени

Егор Максимович одернул по-солдатски китель, поправил орденские планки, бережно выровнял «ромбик» «Отличника народного просвещения РСФСР» и начал свое выступление, внимательно вглядываясь в молодые лица выпускников:
«Уважаемые коллеги, вы, ведь, скоро выпускаетесь и идете «сеять разумное, доброе, вечное!..».
Я родом с Колымы и всю жизнь проработал в северных колымских районах. Поэтому меня интересовали и события, происходившие на колымской земле и оказавшие влияние и не только на мою судьбу, но и на судьбу северных народов.
Мы счастливы, что жили в это время, и время выбрало нас, вдохновило на свершения, ставшие теперь историей!
Многие семьи, в том числе и моя, жили по отдалённым наслегам, возле реки или озера, чтобы можно было хотя бы рыбой запастись в достатке. У нас были несколько коров и пара лошадей. Хозяйство небольшое, но позволявшее семье не голодать. Мясо добывали сами, ходили в тайгу, промышляли пушного зверя, потом отец ездил в город и менял шкуры на продукты. Детей было шестеро. В Гражданскую войну не раз налетали белобандиты, увели лошадь, зарезали корову, забрали запасённые для обмена шкуры. Отец пытался что-то им говорить, показывал рукой на нас, детей, но это их не смутило. Сложив всё награбленное на наши же сани, бандиты ушли в тайгу. Я  хорошо помню, как к нам в наслег пришли красноармейцы, на конях с красным флагом, на санях привезли продукты, которыми поделились с нами. Нам, детям, накололи куски голубоватого сахара и мы с удовольствием грызли его и запивали самым настоящим чаем, а не настоями из трав. Они были, в отличие от белых, добрые, веселые. Привозили с собой газеты, читали их вслух, собрав всех людей в юрте, показывали нам книжки с картинками, которые до этого для нас были просто диковинкой из другого мира. Они нравились нам. Вот тогда я впервые увидел и услышал гармошку. Один из красноармейцев лихо и весело  играл, и бодро пел незнакомые нам песни. Иногда он, вполголоса напевая, тихо играл что-то, медленно водя пальцами по белым клавишам-кнопкам, грустно положив голову на гармонь, наверное, пел о далёком доме, оставленном им. Именно от них я впервые услышал слова, которые прямо в душу запали: «Мы наш, мы новый мир построим…». Они и определили вектор моей жизни. Я не знал тогда, что такое «Интернационал», но слова песни волновали душу…особенно когда красноармейцы пели вместе -это было сильно, грозно, звало куда-то вдаль.  Содержание, смысл и глубину этих слов я начал понимать позже, когда через несколько лет по поручению комсомольской организации сам отправился строить новый мир – учить людей грамоте.
Конечно, вы знаете, как результат царских реформ, проводимых Столыпиным, был разработан  проект земской реформы: данный проект предусматривал отказ от сословного принципа выборности уездных земств; создание волостного всесословного земства как основы самоуправления.
Так, в 1907-1908 годах в северных районах впервые были проведены выборы князя для организации местного самоуправления: из зажиточных семей выбирались мужчины  на небольшой срок.
До 1907 года наслегами управляли наследственные князья, конечно, они не были крупными богачами: сами занимались охотой, животноводством, -просто, жили зажиточно по колымским меркам. Неизвестно, держали ли  они слуг (батраков-хамначитов) или нет, но у них было много бедных родственников, которых они привлекали к сезонным работам: сенокос, охота, рыбалка, заготовка леса , но и жили эти родственники рядом с ними и государственные повинности исполнялись..другими словами, люди, проживавшие в северных районах империи уже до революции имели некоторое представление о народовластии, о формировании местного самоуправления. Пётр Аркадьевич Столыпин в интервью корреспонденту саратовской газеты «Волна» произнёс слова, вошедшие в историю: «Дайте России двадцать лет внутреннего и внешнего покоя, и вы её не узнаете». Времени не хватило, мира.
С начала I Мировой войны и на дальнем Севере стало не до выборов. Однако, весной 1917 года выборы наслежного князя все-таки прошли по старым, ещё царским, законам. Народ избрал на должность князя своего представителя, которого знали все в округе. Им стал выходец из простого народа «Омук Василий» (омук-як.-народ).- он был из своих. Умел и работать и организовывать людей на исполнение поручений власти, а так как был не богат, не имел своего хозяйства, имущества, кроме небольшого, поставленного своими руками, балагана, в котором и жил, и ходил в город на заработки.
Где-то в центре России свершилась революция, новая советская власть набирала силу. Но по наслегам доносились лишь отдаленные отголоски доселе небывалой классовой борьбы.
Василий и грамотой владел, поэтому и был неплохим кандидатом в выборные старшины. Он умел как-то интуитивно регулировать местные вопросы. Исполнял и доводил до людей волю власти. От него людям излишних притеснений не было и при старой власти, и, когда приходили белые офицеры, Василий тоже мог разрешать и их вопросы: в части провизии: собирал и мясо, и рыбу, шкуры, сено для фуража.
В годы своего «княжения» Василий зимой жил у братьев, помогая им по хозяйству, хлеб даром тоже не ел: также, как все мужчины, добывал и мясо, и рыбу, приносил и песцов, и соболей на продажу, и шкуры медведя, лося. А на лето уходил в батраки: работал по найму то по наслегам, то уходил в город, где за работу платили немного, но деньгами. И это позволяло Василию жить и смело смотреть в глаза людям. Итак, когда пришла новая, советская власть, Василий стал первым, теперь уже советским, избранным председателем Совета бедноты наслега.
Время настало нелегкое. Город голодал. Кормильцев-добытчиков не стало: кто ушел с красноармейцами, кого белые с собой забрали, кто в тайге спрятался. Городская власть обратилась к наслежным Советам за помощью продовольствием. Проходивший отряд, пришедший с Охотского моря, передал Совету несколько мешков муки, крупы, соль, пару головок сахара.
Омук Василий мотался на старенькой лошаденке по тогоям, убеждал земляков, глав родов и семей  помочь городу продуктами. Что-то добывал и сам.
Все собранные продукты Василий, чувствуя ответственность за возложенное на него старшинство, переправлял в город.
Ни в городе, ни в округе для поддержки местных Советов не было ни отрядов ЧОН (Части особого назначения для борьбы с контрреволюцией, набирались из рядовых коммунистов), ни, тем более,  регулярных отрядов Красной Армии. И в северных районах вновь подняли головы белогвардейцы. Объявился самозваный «князь» - тойон, белогвардейский офицер, сбежавший от Красной Армии из Приморья,  Поручик Деревянов. Со своим отрядом он пришёл со стороны Охотска, и его путь сопровождался грабежами, насилием, жестокими казнями представителями новой власти и сочувствующих им. Конные разъезды Деревянова налетали на стойбища, уводили лошадей, вырезали скот, иногда забирали с собой девушек и молодых женщин, тех же глав семей, которые пытались защищать свои дома и семьи, беспощадно карали: выгоняли людей из домов и хижин, балаганов и юрт: мужчин раздевали донага и пороли плётками, а самых твердых – шомполами, требовали, чтобы люди разносили по отдалённым наслегам слухи о новом «князе-тойоне», о создании своей территории, обосновался в селении Аллаихе, начал укреплять своё «войско», обязывал старшин направлять к нему на службу юношей с лошадьми, одеждой и провиантом,  требовал строгой дисциплины, ввёл для вновь мобилизованных военную подготовку: проводились занятия по стрельбе, изучали оружие, учились ходить строем, нести караульную службу, проводил сбор провианта, направляя отряды на север и на Чукотку.. «Войско» было разномастное, кто во что одет... Те, кто пришли вместе с Деревяновым, бежали от Красной Армии кто из-под Иркутска, кто пристал от Охотска, многие носили ещё форму, которая сохранилась. Многие шинели уже заменили на полушубки или носили душегрейки, сшитые из шкур. У некоторых на плечах красовались погоны, тоже - у кого настоящие то ли Сибирского войска, то ли колчаковские, Некоторые изготавливали погоны сами из рогожи. Молодые мужчины, насильно увезённые из своих стойбищ, станов и наслегов, не привыкшие к муштре, зачастую просто исчезали в ночной зимней тайге, нередко, прихватывая с собой оружие и патроны. За ними посылали погоню, но она почти всегда возвращалась ни с чем - попробуй найти в тайге или в тундре человека, для которого бескрайние заснеженные просторы- дом родной: он не потеряется и не пропадет, не замёрзнет, а даже старослужащие не могут потягаться с местными юношами в умении выжить в суровых условиях. Тем более, что поиски далеко и не заходили, так как могли вернуться красноармейцы. Тем не менее, это «войско» представляло угрозу и новой власти, и тем, кто начинали работать в Советах.
Омук Василий собирал провиант, организовал заготовку сена для лошадей, и вывез его в тайгу, чтобы белобандиты не нашли. В Среднеколымске работал лепрозорий, в который также требовались и продукты, и фураж для лошади. Местные Советы собирали, что могли и направляли в город, но собранные караваны доходили не всегда: налетали и уводили белобандиты, да мало ли разбойничавшего люду бродило в те годы по тайге.
В марте-апреле 1924 года в наслег прискакал деревяновский офицер Одьойоон. Лошадь под ним была явно не кавалерийская: скорее всего «защитники веры, царя и Отечества» отобрали её у кого-то из местных в северных районах или на ней хозяин бежал от красноармейцев откуда-нибудь от Иркутска. Седло тоже было не армейское, а скорее самодельное и тоже неаккуратное. За плечами посланца болталась на обычной волосяной веревке старая берданка. . На крупе просматривалось неаккуратно поставленное и неизвестное местным тавро. Да и сам он был одет не по-офицерски: белогвардейские офицеры старались носить хоть и старую, но форменную одежду, многие сохраняли и свои кителя, и свои погоны и, даже, свои награды за службу, гордо носили георгиевские кресты, полученные еще за участие в «империалистической» (1 Мировой) войне. На посланнике же была гражданская одежда: поношенные брюки, застиранная солдатская гимнастерка, растоптанные валенки, из голенища одного из которых торчала рукоять то ли нагайки, то ли самодельной плетки. На голове была шапка в форме малахая, мехом наружу. На кожаном сыромятном ремешке через шею висели меховые рукавицы. Но, соскочив с коня, он гордо взял в одну руку два белых засаленных погона с одной красной полосой. Он помахал ими перед собой и предъявил Василию «документ», подписанный Деревяновым. Этим «документом», заверенным печатью с «орлом», удостоверялось, что  он, Василий, за помощь красным и неисполнение приказов военного командования арктического района в лице поручика  Деревянова низложен с должности князя, а старшиной назначен офицер арктического войска Одьойоон, коим уже направлено командованию триста пудов мяса. Кроме этого Деревянов требовал от наслега поставить военному командованию тысячу пудов мяса и отправить его в Аллаиху. Одьойоон заявил Василию: «Господа офицеры конину не едят, поэтому половину мяса следует отправить говядиной». Посланникаа оставили в промёрзшем балагане, дали немного дров, чтобы не замёрз -в свои избушки никто не принял.
Василий созвавал в одном из летников старшин и глав семей из соседних тогоев и довел до них требование «князя» арктического района поручика Деревянова. Посовещавшись с земляками, все пришли к выводу, что Деревянову ничего отдавать не будут. Ведь, если забить всех коров и лошадей, то до лета они и их семьи просто не доживут. Запасов продуктов, практически, нет, ружья есть,  но нет патронов, винтовки и карабины забрали белобандиты, да молодёжь, которую увели белые с собой. От белых можно уйти всем вместе на летние пастбища,-там есть балаганы, запасы сена, кое-какие снасти - до лета проживём. Не найдут, а найдут, чем-ни то отобъёмся.
Делегация из старших мужчин во главе с Омук Василием отправилась к Одьойоону и выразила ему откровенное недоверие: «Ни тебя, ни твоего «князя» Деревянова мы не выбирали. Сейчас и время другое, да и власть в стране другая. У нас народный Совет, и Василий - его председатель. А ты-то кто?- Посланец Деревянова кричал на мужчин, тряс перед ними «документом» с «орлом», белыми погонами, которые держал в руках, показывал бумагу с печатью- орлом и громко говорил, что теперь он «старшина», и назначен большим белым «князем» поручиком Деревяновым, который теперь на всём Севере самый главный: он и власть, и судья, «у него и тюрьма есть в Аллаихе, и солдат много». «А красных давно уже нет, Деревянов их всех побил, Советы по всем наслегам разогнал. Всех, кто за красными пошёл, помогал им или сочувствовал - кого выпороли плетками, некоторых шомполами. Кого-то посадили в тюрьму. Там и сидят до сих пор. Несколько станов сожгли. Если не привезут выкуп - их тоже накажут, наверное, расстреляют В ярости от непонимания, Одьоойон выкрикнул, что самых непокорных накажут тоже сильно: «Красных не ждите. Их посланников Деревянов недавно расстрелял». (Скорей всего, он имел ввиду небольшую группу агитаторов во главе с Василием Котенко, зверски замученных и расстрелянных белобандитами) Люди слушали его крики молча.
Да, слухи по тайге летели и о белых на Севере, и о том, что отряд Малиновского ушел в Иркутск, и о том, что представителей новой власти, которые агитировали по наслегам и не очень давно прошли зимним путем на Север, народную власть устанавливать, зажиточные из кочевых связали и привезли к Деревянову. Белые их долго пытали, потом согнали местное население и на глазах людей – расстреляли. Они были молодые, смелые. С ними шли тоже молодые ребята из Якутска, которые говорили и на родном для местных якутском языке, и на русском. Эти ребята понравились местным. От них веяло спокойствием, верой в то, что они делают. В местностях, которых они останавливались, был порядок, они ставили небольшие домики, в которых жили сами, потом в них работал Совет. Они брали провизию, но всегда или оставляли деньги, или давали документ с печатью, или делились с мужчинами патронами. В одном тогое, переночевали в доме у местного: у него было много детей, много родственников хозяина. На всё про всё одна лошадёнка и корова, старые сани для перевозки дров или сена. И-то, хозяин и мяса сварил, поделился крупой для похлебки и рыбы настрогал. Принял, в общем. Разговорившись с ним (кстати, на русском, но вставляя якутские слова и они понимали друг друга!), молодой светловолосый и голубоглазый командир велел бойцу принести винтовку, которую тут же отдал мужчине вместе с патронами в подсумке: «Это тебе от новой власти. До весны хватит, наверное?! Может, лося, оленя добудешь, семью накормишь. А весной в город пароход придет, привезет и муку, и крупу, и чай, ружья, может, еще что». Он, видимо, и сам не знал, что будет в том пароходе...Но точно знал, что он придет. А ты придешь в Совет и скажешь, что красный командир тебе это сказал». И оставил ему небольшой свёрнутый листок бумаги, что-то на нём написал: «Бумагу в городе в Совете покажешь».
Неразговорчивые мужчины возражали посланнику: «Какой ты нам старшина,у нас есть Василий, мы его избирали! А ты какой офицер?! Настоящие офицеры вон какие важные, а у тебя и формы-то настоящей нет». «Вот, вернусь в штаб, дадут новую форму»!, - яростно нападал на людей посланник. Но в ходе громкой беседы он так сильно размахивал руками, что из ножен кортика выпала его рукоять, а самого клинка не было. Одьойоон сильно разозлился, кричал: «Смирнааа!». Но по нему было видно, что ему и самому не совсем ясен смысл выкрикиваемых им команд, которых он наслушался в лагере Деревянова, когда на расчищенном от снега озере маршировали вновь мобилизованные солдаты и их строили для приветствия командира. После выпадения рукояти кортика интерес и к посланнику и к бумаге , привезенной им от Деревянова у людей сразу же совсем пропал.
От имени схода Василий сказал: «Одьойоон, люди решили, всё! Белым продукты больше не дадим. И пугать нас не надо. Мы теперь тоже и голос, и свою, народную власть, имеем. Царя – нет, «орла» - нет! Печать теперь тоже другая- с «серпом и молотом». Так что, иди, с Богом!».
Тем не менее, они, северные приветливые, добродушные люди, посланника покормили, позволили переночевать, задали его лошади сена и рубленых веток, чтоб жевала ночью. И с утра Василий вывел Одьйоона  за пределы участка, показал в сторону севера и сказал: «Тебе туда!»,- и махнул рукой в нужном направлении: через шесть кес (кёс- конская миля - 10 км) будет зимовье, там заночуешь, а там уж сам найдешь дорогу домой. На Хотугу сулус (на Полярную звезду).
Лошадь рысцой понесла Одьойоона на север.
Затерянный в снегах непокорённый наслег жил своей жизнью.
А посланник  Одьойоон в стан Деревянова не вернулся.
Слухи доносились, что ушел он на север, к семье своей. Откочевал, видно, или в тундру, или на Чукотку. Но больше о белом офицере Одьойооне никто не слыхал. А вскоре о нем забыли вообще.
Вскоре пришедшие красноармейские отряды и отряды ЧОН разгромили белобандитов Деревянова: часть взяли в плен, непричастных к казням и мародерству отпустили по домам, некоторых отправили в Иркутск под суд военного трибунала. местные тоже разошлись по домам. Часть офицеров ушли на Чукотку, а оттуда, возможно, в Америку.
Летом в город пришел-таки пароход, привёз и продукты, и одежду, и книги детям. Начиналась новая жизнь. 

Ликбез

Егор Максимович негромко продолжал свое повествование. Перед ребятами открывалась живая история родного края:
- Мы учились в школе, создали комсомольскую ячейку, изучали труды Ленина, занимались политическим самообразованием. Помогали Совету, доводили решения Совета до наслегов, проводили субботники: заготавливали дрова для школы и больницы, косили сено. В общем, дел хватало. Ведь, надо было ещё и себя прокормить, помочь своим семьям. Как-то осенью Егора секретарь комсомольской ячейки попросил придти к нему,  Егор пришел, они обсудили последние новости с большой земли. Секретарь дал Егору несколько свежих газет. И сказал: «Ты  активный комсомолец, грамотой владеешь. Принято решение комсомольской ячейкой направить тебя по наслегам Колымы  для ликвидации неграмотности среди населения. У нас в городе-то большинство взрослого населения неграмотны: ни читать, ни писать не умеют, счёту не обучены. А мы им политграмоту.». Егор ответил, что он и сам-то недавно научился читать и писать по-русски, с арифметикой, да!, неплохо, но этого мало, у него самого всего лишь, полных пять классов наберётся. На что секретарь сказал: «Чтобы построить новую жизнь, все должны быть грамотные. Твоя задача за три-четыре месяца научить взрослое население и детей в каждом кочевье, стойбище, наслеге, в которые придёшь, хотя бы читать и понимать, что пишут в газетах, уметь считать и написать свое имя». На следующий день Егор пришел к секретарю. Теперь уже оба были серьезны: секретарь протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги с напечатанным на пишущей машинке текстом и красной печатью и сказал: «Егор, вот тебе мандат, в котором изложены твои полномочия на обучение всего неграмотного населения, проведение занятий со взрослыми по политическому самообразованию. Все представители местных Советов, главы родов и старшины на местах должны тебе оказывать всякое содействие. А именно, предоставить место для жилья и обучения, где ты будешь учить взрослых и детей, по возможности, обеспечить тебя едой». При этом, он вручил Егору документ, расписался в нем , затем протянул несколько газет «Знамя», несколько карандашей- «Писать не на чем, поэтому сразу и читать, и на полях писать учить будешь. Букваря тоже нет. Учить будешь на русском языке, а-то Букварей нет, да  мы видели, что там, в Букваре (имелся ввиду Букварь Новгородова) латинские буквы. Учи сразу русскими буквами читать и писать. Когда из центра бумагу или тетради и Буквари пришлют, я тебе отправлю с кем-нибудь или с пароходом. Поэтому летом выходи к реке». Егор сказал на это: «Ты отправь пароходом. У меня брат, ты его точно знаешь, он тоже в школе здесь учился, в нашу комсомольскую ячейку входил, но в прошлую навигацию ушел кочегаром на пароход. Я его летом видел, но сейчас он где-то далеко, зимует с пароходом». Секретарь вышел из кабинета, и вскоре вернулся со старым «винчестером» в руках-«Это тебе на всякий случай. Звери по тайге встречаются, да и белобандиты, бывает, к людям выходят». и вложил в руку несколько патронов: «Наслегов много, людей много. Работай. В Совете будет распоряжение. Летом придёшь, расскажешь, где и сколько народа обучилось. Веди записи». Егор кивнул в знак того, что понял задачу, прихватил с собой несколько хозяйственных журналов и тетрадей, книжку стихов Пушкина, рассказы, несколько сухарей, сложил всё в кожаную сумку, перекинул ремень через плечо, за спину пристроил винтовку и пошел строить новую жизнь.
«Так осенью 1929 года я стал ликвидатором технической неграмотности населения»- Егор Максимович окинул взглядом ребят и глубоко вздохнул.
Вспомнились ему те нелегкие годы:
Наутро, попрощавшись с товарищами, Егор пошел пешком вдоль реки вверх по течению. Идти было хорошо. Он ещё с вечера подшил унты, в которых ходил в зиму. Проверил кожаные штаны, меховую куртку, шапку. К утру собрался полностью. Ходить по тайге ему было не впервой. Егор приспособил за спину мешок с вещами, учебными принадлежностями, аккуратно завернул в плотную бумагу мандат, выданный в райкоме, патроны, немного соли в пакете из газеты, спички завернул в кусочек выделанной кожи.
Что нужно мужчине для выживания в глухой тайге? Нож, топор, ружье и сила духа. У Егора это всё было.
В райкоме в кабинете секретаря на стене висела карта района с названиями населённых пунктов, расположенных вдоль реки. Он тщательно изучил в Совете маршрут вдоль реки, прочитал все, приписанные рукой секретаря пометки с указанием предполагаемых мест стоянок кочующих семей с именами глав семейств и старшин.
 Расстояния были большими, но таёжника расстояниями не удивить и не напугать.
Так далеко Егор ещё никогда не ходил, и теперь был даже рад тому, что может познакомиться с новыми неизвестными местами. Дня через три пути по осенней тайге Егор набрёл на небольшую полянку, на которой давно уже были вырублены несколько деревьев, стоял полуобвалившийся остов от то ли палатки, то ли шалаша, чуть в сторонке он увидел покосившийся, почерневший от времени деревянный крест и столбик с выжженной звездой. Егор подошёл. Это были уже давно осевшие и заросшие травой и мелким кустарником солдатские могилы: на кресте было тоже выжжено «солдат » буквы имени или фамилии уже слились с почерневшим деревом и прочитать их было невозможно, на столбике со звездой прочитал «»боец ЧОН «Семён» и дата нояб 23. На могиле солдата дата была та же. Егор обошёл поляну: да, несколько лет тому назад, в ноябре двадцать третьего года здесь, видно, произошёл бой. Отряд ЧОН, наверное, нагнал, отряд белобандитов, уходивший на север, или попал в засаду. Завязался бой, в котором оба отряда потеряли по одному бойцу. Потом, белобандиты ушли в тайгу. Чоновцы, похоже, оставили здесь людей, чтобы выкопать в замёрзшей земле могилу и похоронить убитых, а сами отправились в погоню. Оставшиеся или оставшийся поставил палатку или шалаш, видно, ночевал здесь, может, и не одну ночь. Готовил дрова, выкопал в вечной мерзлоте могилы, срубил крест и столбик для погибших.выжигал надписи штыком, раскалял его в костре. И обоих положил рядом. Егор задумался тогда: «Гражданская война уже, ведь, закончилась, о остатки белобандитов уходили на север, по пути грабя и убивая людей. Чоновцы их догнали, и они не захотели сдать оружие. Вот, их рядом и похоронили». «Примирили»,- почему-то посетила мысль,- «Неужели не договорились»? Оставаться на этом месте Егору, почему-то, не хотелось. Он отправился дальше. Его путь продолжался по берегу реки. Берег был пологий, усыпан галькой и идти можно было довольно легко и быстро.
К вечеру, солнце ещё не зашло, он нашёл небольшую тихую заводь, нарвал травы, соорудил подстилку, развёл костёр и подошёл к кромке воды. Он увидел, как метнулась от берега в воде тёмная рыбья спина и плеснула хвостом. Азарт добытчика охватил Егора. Он бегом кинулся к опушке леса, быстро подобрал пару жердин, пригодных для его замысла. Сел у костерка, ножом выстругал копьё из жердины, заострил наконечник и сделал подобие гарпуна. Теперь уже вооружённый, он тихо подошёл к воде. В потемневшей к закату воде он разглядел пару тёмных силуэтов: рыбы, явно, не ждали опасности. Егор подкрался тихо и, выждав удобный момент для броска, сильно бросил копьё в воду. А сам тут же шагнул в воду, подхватил дрогнувшее и падавшее в воду копьё. Он почувствовал, что попал. Рукой с силой нажал на копьё. Рыбина била хвостом, но сорваться уже не могла. Егор подтащил рыбину к мели и выволок на берег. Удача, определённо, была на его стороне. На берегу он осторожно вытащил наконечник из рыбины, аккуратно поворачивая его, взял добычу за жабры, и, вынув нож, быстро прямо на берегу разделал добычу. Темнело. Егор вернулся к костру, подбросил в огонь веток, кинул кусок рыбы в котелок с водой, вырезал несколько колышков, оставшиеся куски на колышках расставил возле костра: пусть вялятся и напитываются дымком. Будет хорошо. Похлёбка сварилась, Егор снял унты, остался в меховых носках, а унты повесил сохнуть. После ужина он подбросил ветки в костёр, положил винтовку на сухое место, сам лёг на подстилку, накрылся курткой и, довольный, задремал. С утра он продолжил свой путь. Ещё через несколько дней, набрел на стойбище. Ещё издали он услышал мычание коров: «Люди недалеко живут», - подумал Егор и направился на звуки жилья. Вскоре показались жилые постройки. Он быстро нашел старшего. Это была кочевая семья. Егор представился главе семейства. Его покормили ухой, напоили кислым молоком. На стане были пара лошадей, пара коров, в летнем балагане собралась вся семья: глава семейства, его жена и пять детей от десяти до восемнадцати лет. Глава недоверчиво отнесся к Егору, уж больно молод был юноша, которому поручено очень большое и серьёзное дело- учить детей. Мужчина бывал в городе, знал, что раньше в городе работала маленькая школа, но учили в ней взрослые мужчины, носившие костюм, пальто или полушубки, но документ с большой красной печатью убедил его в том, что гость имеет право учить. Но, конечно, энтузиазма не проявил, мол, мальчики должны уметь охотиться, рыбачить, пасти скот, а читать и писать  им незачем. Они, как мужчины, должны завести семьи и свои семьи кормить. А девочек…: он зимой уйдет в верховья, там кочуют юкагиры, эвенки, там их замуж отдаст, еще и калым хороший получит. Лошадь и корова для свадьбы есть, мех добудет: кое-что уже готово, одежду сошьют.Так что им, тем более, грамота ни к чему: мужа ждать, детей рожать, за огнем следить в юрте или балагане, выделывать шкуры, шить на детей и мужа одежду, ходить за скотом, готовить еду.
Тем не менее, Егор старательно объяснял главе семейства о необходимости грамоты, о наступающей новой жизни, о том, что и юноши, и девушки будут жить по-новому. Пойдут работать в колхоз, будут жить не в юрте, а в новых домах, дети будут учиться в настоящей школе, узнавать новое. Егор несколько раз прочитал ему газету от начала до конца. Вслух прочитал несколько рассказов из захваченной в городе книги.  Нараспев прочитал несколько стихов Пушкина; «У лукоморья дуб…». Он читал старательно, громко, растягивая слова, почти пел. И ребятам это очень понравилось. Они попросили повторить. Правда, что такое «дуб зеленый». Им было непонятно(не растут тут дубы!), но чтение молодого учителя завораживало. Егору тоже не совсем было понятно про дуб, но он видел картинки и имел представление, что дуб-это большое дерево, а русалка- это девушка, только почему-то с рыбьим хвостом.
Егор пытался объяснить, что при новой народной власти нельзя девушек насильно замуж выдавать, и нельзя эксплуатировать. А произнести: «Замуж-только по любви!»,-ещё сам стеснялся.
Глава возражал, мол, года два-три уже приходили русские на лошадях, с оружием, в погонах, папахах, одну корову зимой забрали, а когда он попытался корову вернуть, избили его и пригрозили выпороть. Егор разъяснил, что это были белобандиты, но их давно разбили, часть ушла на Север, часть рассеялась по тайге. Не придут больше. Оказалось, что глава семьи знал и про Совет, и, даже, слышал про колхоз, но не понял, что это такое. В конце концов, он согласился учить детей читать и писать, тем более, что никого Егор никуда уводить и не собирался. Егор объяснил, что учить будет прямо здесь, на стойбище, только место подготовит.  Как оказалось, глава семьи в юности жил в городе в батраках у купца, и тот учил его немного грамоте, счёту, но писать так и не научил.
Егор остался в стойбище, ему отвели место вместе с ребятами. Кроме этого, как старший, он сам вызвался с ребятами ловить рыбу, заготавливать дрова для очагов. Начались дни жизни и учебы. Егор подготовил в балагане место для письма, приспособил лучину для освещения. Читали вслух. Через три месяца каждодневных занятий ребята уже читали по слогам и карандашом печатными буквами старательно выводили свои имена. Им тоже не сразу давались новые русские слова, они вслух вслед за Егором повторяли слова: «Дом, революция, комсомол, азбука».  Иногда во время занятий к ним подсаживался отец. Он стеснялся, видимо, что не может писать, но поддержал Егора, мол, в городе все говорят по-русски, поэтому надо учить. Но как-то подсел к Егору и попросил: «Мне покажи. Может получится?». Крепко зажав карандаш кулаком, он всей рукой, качая головой за движениями руки, выводил букву «И», первую букву своего имени «Иннокентий». – «Ну, как?»- спросил он у Егора. «Хорошо!»- Егор искренне удивился, но Иннокентий весь просиял от такой похвалы: «Смог, ведь!  Буду так про себя писать (расписываться, как понял Егор). Ему всё больше нравился молодой учитель, который спокойно разъяснял его детям очень серьёзные вещи и про революцию, и про новую власть, про колхозы. А, главное, он был свой, местный, и умел всё, что надо для взрослой жизни. Иннокентий уже втайне рассматривал его как жениха своим дочерям:«Егор, бери любую мою дочь в жены. Им одной уже шестнадцать лет, другой- семнадцать. Читать и писать ты их научил. За очагом присмотрят, детей нарожают. Ты тоже всё умеешь, семью прокормишь. Опять-таки, людей учишь». Егор смутился, но возразил тем, что ему скоро в город идти к городскому начальству. Иннокентий сказал: «Но ты же вернешься»? на что Егор честно признался: «Не знаю». Он, действительно этого не знал. Кроме того, он знал то, чего не знал, да и не мог знать Иннокентий - Егору не было даже семнадцати лет. Хотя готовность к заботе о семье у северных мужчин измеряется не всегда годами.
К весне Егор ушел дальше.
Его провожала вся семья. Иннокентий даже дал коня и поехал рядом с Егором: « Я с тобой поеду. Там у меня самострелы стоят, да надо озеро проверить. »- Он не забывал о том, что надо свою семью кормить: А ты, Егор, возвращайся. Я ведь, вижу, что дочкам моим ты нравишься. Любая из них может стать тебе хорошей женой. Да и мне подспорье. Смотри-ка, как мы за зиму окрепли. И дом поправили, дрова заготовили - на другую зиму хватит. И рыбы наловили, засушили, ледник соорудили, хотон для коров поставили». « Эээ, Лэгэнтэй (Иннокентий-як.звучание),отозвался Егор,-«Не могу я остаться. Задание у меня от комсомола - детей и взрослых грамоте учить. Дальше иду. Но как-нибудь, заеду к тебе. У тебя хорошо было. Ты мне как брат стал. А девочек в город отвези, пусть в школе учатся. А там комсомол поможет». Егор обернулся: ребята стояли возле домика и смотрели вслед удаляющимся всадникам. В сердце Егора что-то дрогнуло, но он собрался, махнул рукой и подогнал лошадь ногами, она резво поскакала вперёд. Иннокентий скакал следом. К вечеру остановились на пустом зимовье. В домике никого не было. Прикрытый тальником вход был разобран. Видимо, хозяин тайги приходил, но не найдя ничего нужного ему, разворотил преграду и ушел. Путники расседлали лошадей, стреножили их и пустили пастись неподалёку. А сами принялись готовиться отдыхать: убрали ветки, мусор, нарвали и накидали на пол траву, чтобы лечь. Иннокентий снял со своей лошади свернутую шкуру и бросил её на землю. Постель была готова. В Это время Егор обнаружил под жердями крыши завёрнутые в кусок кожи спички, настрогал стружки для костра и развёл огонь, приспособил колышек, вырезанный из сломанного деревца, повесил на нём чёрный от копоти котелок с водой, забросил в него кусок мяса, предусмотрительно приготовленного в дорогу, и, когда вода закипела, кинул в него пригоршню крупы и щепотку соли. Вскоре ужин был готов. Переговариваясь, Егор с Иннокентием поели, и, улеглись на шкуре спать.
Наутро поели холодного мяса, попили чай, попрощались. Егор поблагодарил Иннокентия за всё, за то, что дал лошадь в дорогу, отдал ему поводья, поправил «винчестер» на спине и пошёл. Иннокентий постоял немного, глядя вслед уходящему, искренне сожалея, что тот не остался.
Через несколько дней пути набрёл Егор на лесную избушку, вросшую в землю, но над крышей, засыпанной землёй и поросшей зеленоватым мхом вился дым . На голос вышла женщина, увидев незнакомого человека с винтовкой, испуганно спряталась внутри избушки. Егор громко заговорил: «Я - Егор, иду от стойбища Иннокентия, у него зиму жил, детей читать учил». Женщина, не выходя из избушки, спросила:«А сам-то чей будешь, может, я знаю?» Егор ответил сразу: «Максим булчут уол»(сын Максима-охотника) с колымских озёр».
Женщина успокоилась, и, видя, что Егор винтовку положил на землю, прикладом к домику, то есть, выражал мирные намерения, вышла наружу: «Заходи, садись, чай попей, поешь чего»,- Егор встал, занёс в избущку также прикладом вперёд карабин, приставил его к стенке и присел на пенёк возле камелька (очаг внутри домика). Женщина подала ему чашку с горячим чаем и несколько лепёшек. Егор поблагодарил и, не спеша, начал есть. От женщины он узнал, что её муж с сыновьями ушли на озёра дрова заготавливать для зимы, должны привести жерди для домика, на участке косили сено, тоже должны привезти. Их нет уже дня три, не сегодня-завтра, придут. Сыновей трое: четырнадцати-семнадцати лет. Уже взрослые. Старший уже на охоту сам ходит. Только, приносит мало, патронов нет, а луком и самострелом много не добудешь. Зимой, вот, с отцом, лося добыли, так на пол зимы хватило. Егор сделал вывод, что ему и здесь есть что делать. Он попросил разрешения дождаться мужчин. Женщина разрешила. Показала на летний хотон и сказала, мол, там ложись. Егор оглядел место и пошёл его обживать. Он взял в хотоне косу, отошёл на опушку и накосил травы для подстилки, приготовил себе место, положил свои вещи, поставил карабин. К вечеру у него уже было готово место и для отдыха. И для работы. Уложил ветки на крышу хотона, натаскал траву, почистил место для очага. Помогал хозяйке по хозяйству. К вечеру вернулась корова и лошадь. Егор завёл их в загон, принес воды из озера. Уже в сумерках хозяйка позвала его в дом. В камельке весело горел огонь, хозяйка налила в чашку горячую похлёбку, выложила на стол из жердей варёную рыбу и пару лепёшек: «На, ешь»!- сказала она Егору. Конечно, проголодавшийся юноша не стал отказываться, и сразу принялся за еду. Хозяйка заговорила сама: «Знаю я одного Максима-охотника. Заезжал он к нам три-четыре зимы назад. Он тогда очень удачно охотился: и мясо вёз, и шкуру медведя добыл. Несколько дней жил. Мясо давал. Нарту чинил. Лошадь у него была – тавро в виде крыльев орла». «Так, это наша лошадь»- сказал Егор,- «Не на крупе, а сбоку, не давалась, когда метили». «Да, да»- повеселела женщина,- «Точно, он». Теперь настороженность пропала, и хозяйка, и гость теперь спокойно пили чай и вели беседу, как хорошие знакомые. «Он ещё нам истории разные рассказывал и песни пел». «Ну, да, отец любит рассказывать сказки: то ли сам придумывает, то ли знает откуда-то»,-согласился Егор.
«Ну, а ты по какой надобности ходишь по тайге один, да с оружием»?- не утерпела, поинтересовалась она. Тут настала очередь Егора говорить: он рассказал и о новой власти, и о новой жизни, о школе, о комсомоле. О разгроме белобандитов. О том, что в город по весне приходит пароход, привозит продукты, муку, чай, крупу, патроны. Можно всё купить. «Так у нас денег-то нет. При старой власти не было, а сейчас тем более. В город не ходили ещё. Менять нечего»,- грустно сказала хозяйка, на что Егор сказал, то, что знал сам: «Создан колхоз, охотники, кочевые люди вступают, им дают задание: наловить сколько-то рыбы, заготовить мяса, сдать пушнину, а ему за это дадут и ружьё, и патроны, и сети для рыбалки, и инструмент какой. Для города дрова в лесу заготавливают, потом приедут люди из Совета, погрузят на сани и увезут. Факторию открыли, можешь и сам пушнину добыть, привезти и сдать, мясо лишнее, рыбу. А тебе за это деньги дадут. А я пришёл ребят твоих учить читать и писать. Да и вы с мужем не отставайте». «А нам-то зачем? И так живём, в город не идём. И здесь неплохо обустроились. На жизнь добываем, дети выросли уж. Отделять, однако, надо.». Егор не знал, как убедить женщину, но подумал: «Начну, а там видно будет». 
  Через пару дней вернулись муж с ребятами. Познакомились. Отец, выслушав Егора, не возражал против обучения сыновей, но сам учиться категорически отказался. Жена тоже. В этой семьё Егор прожил до зимы. Осенью ребята уже и читали бегло и писали уже не печатными, а прописными буквами. Им учёба нравилась, но родители не хотели их отпускать в город. Егор сдружился с ребятами, убеждал их в необходимости дальнейшего обучения, но родители не хотели отправлять их в город: мужские руки и здесь не помешают.
 Егор собирался уходить, и тут к нему подошёл средний из сыновей: «Я с тобой пойду. Ты меня дальше учить будешь, а потом в город пойду учиться».
Конечно, родители не хотели отпускать, но мальчик проявил упорство и настаивал на уходе в город дна учёбу: «Пойду учиться на кочегара, вон, как брат Егора»,-кивал он в его сторону. Егор не раз рассказывал ребятам, что его брат после школы ушёл на работу кочегаром на пароход. Егор сам точно не знал, что это за работа такая, но пароход! Это было интересно, красиво. Они, школьники, тоже бегали на берег, когда приходил пароход: от него пахло углём, маслом, свежей краской. А матросы выходили на берег совсем как городские- в чёрных куртках с блестящими пуговицами и в начищенных сапогах. И увлечённый таким будущим, юноша ушёл с Егором.
 Теперь идти было веселее: в дороге Егор рассказывал другу всё, что знал сам. У того оказалась очень хорошая память. Он быстро запоминал стихи, рассказы, интересовался, как там в городе люди живут, в какой одежде ходят? Говорят, меховую одежду не носят, а ходят в штанах из материи. Ему всё было интересно. Конечно, Егор отвечал на все вопросы юноши как умел. Про меховую одежду знал точно: сам пришёл в школу в одежде из шкур, младшие школьники над ним смеялись, выдирали мех из одежды. Им было весело, а Егору обидно. Но обижаться он подолгу просто не умел, и учился хорошо, поэтому все насмешки быстро прекратились. И писал он красивым каллиграфическим почерком, и стихи легко запоминал. А арифметика ему очень нравилась своей последовательностью и логикой получения результата..
Зимой на одном кочевье они расстались. Семья кочевых эвенов гнала оленей на север и путь их лежал вдоль реки, а, значит, мимо города. Егор написал записку в райком комсомола, отчёт в отдел образования, отдал другу и тот, лихо вскочив в нарту, умчался в заснеженную даль. (Нет, конечно, не потерялся он в этой жизни. Пришёл в райком комсомола, рассказал о Егоре, отдал и отчёт , и записку. Его выслушали, поселили в интернат при школе. Он не дождался в городе Егора – вскоре, за хорошую учёбу и проявленный к механике интерес, его отправили учиться в Якутск в техникум, а уже через полтора года он вернулся и уже как специалист привёл в дома земляков и свет, и радио, всю свою дальнейшую жизнь посвятив этому делу. А с Егором они так и остались друзьями!)
В каждом новом месте, где останавливался Егор, всё начиналось одинаково: вначале недоверие отцов семейств, потом уже занятия. Охотно училась читать и писать молодежь. Теперь уже Егор читал всем вслух газету, читал рассказы и стихи Пушкина, и писали уже не на газетных полях, а на тетрадных листах.
Сколько прошел молодой учитель по таежным стойбищам, стоянкам, наслегам, известно было только ему. Но по тайге уже летел слух о молодом учителе.
Пришло ещё одно лето. Как-то, сидя с учениками в летнем балагане, услышал Егор далекий рёв пароходной сирены.
Закончив урок, Егор собрал свои записи о проведенных занятиях, список учившихся, сложил в стопку и, на всякий случай, завернул в старую газету: он ведь тоже ждал парохода, так как помнил, что ему секретарь обещал бумагу для письма, да и новости узнать хотелось из свежих газет, и старшего брата хотелось увидеть, который ушел на пароходе, возможно, и на этом.
Все обитатели стойбища высыпали на берег в ожидании, когда поднимется, преодолевая сильное течение, пароход. Ждали довольно долго. Старенький пароход, тяжело шлепая шлицами колес, выталкивая из закопченной трубы черный угольный дым, медленно приближался. Наконец, резко и протяжно завыла сирена и пароход носом ткнулся в песчаный берег.
Матросы сбросили на берег трап, по которому быстро сбежал матрос, закрепил его и крикнул кому-то: «Готово»! По трапу не спеша сошел человек, одетый по-городскому- в костюме и пальто. Он позвал старшего. Тот подошел к трапу. Они о чем-то поговорили, затем староста позвал Егора: «Там тебе пакет и мешок с вещами». Егор поднялся по трапу, «городской» представился инспектором из отдела наркомпроса, передал Егору большой пакет и мешок. В пакете оказался новый мандат на год, несколько свежих газет, ручка с пером и сухие чернила, карандаши, несколько книг, новый букварь и арифметика, а также настоящий журнал учета учащихся, пачка бумаги. В мешке оказался самый настоящий городской костюм, полушубок и сапоги. Также, инспектор передал Егору приказ о том, что он теперь зачислен в отдел образования на должность «ликвидатор технической неграмотности населения», вручил ему конверт из плотной бумаги, в котором были деньги (рублей сорок), но Егору показалось сумма сказочно огромной), правда, он еще не знал, куда её девать. На этом пароходе брата не было, но матросы из экипажа знали о нем, говорили, что он уже машинистом ходит, а не кочегаром, но на другом пароходе.
Егор теперь в каждом населенном пункте или на таежном стойбище оставался не более, чем на три-четыре месяца. Люди ждали его и, пройдя всю Колыму, в одном из небольших поселков в верховьях реки, он, заканчивая очередной учебный период, получил приказ: вернуться с первой оказией-попутной баржей или пароходом в город.
Егор провёл проверку умений своих учеников: они уже смело писали под диктовку слова, решали примеры по арифметике. Каждому он писал «хорошо» или «посредственно», заполнил журнал, попрощался с учениками и собрался идти вниз по реке, но перегонявшая оленей на летние пастбища семья сообщила ему, что в нескольких днях ходьбы грузится лесом пароход, который повезет лес аж до Нижнеколымска. Егор очень обрадовался этому известию. Сердце забилось учащенно: «Может, и брата увижу, да и до города доплыву, а там, глядишь и домой съезжу! Давно уж не был».
Почти так и вышло. Егор ушел из селения, поставил у реки шалаш, сложил свои пожитки и терпеливо ждал пароход. Прошло несколько дней, и он услышал разбудивший тайгу басовитый звук пароходной сирены: сверху шел пароход.
Пароход тащил баржу доверху груженую лесом, тяжело пыхтя котлами, наконец, пристал к берегу. Матросы бегом подтягивали канаты, вязали узлы, спускали якоря, крепили баржу, чтобы её не развернуло течением. Егор терпеливо ждал, когда спустят трап. Наконец, трап спустили, по нему с парохода сбежали двое мужчин: один гражданский, второй в темно-синей милицейской форме. Егор подошел к трапу, в это время услышал знакомый родной голос: «Егор, ты что ли?! Поднимайся на борт»,- это был старший брат, Василий. Он очень возмужал за то время, пока Егор его не видел, одет был в чёрный бушлат, на голове была фуражка с маленькой красной звездой. Братья обнялись. Матросы снимали какие-то ящики, мешки, пачки со свежими газетами (за май 1931 года, а уже шёл июль). Милиционер и гражданский уже подбрасывали ветки в костер, разведенный Егором возле шалаша, - они оставались ждать, когда из селения придёт повозка для перевозки груза. Василий отвёл Егора в каюту, в которой тот будет отдыхать в пути и ушел в машинное отделение- он ,действительно, уже служил механиком, и отвечал за работу котлов.
В пути братья старались использовать каждое свободное мгновение для общения, - ведь, не виделись несколько лет: было о чем поговорить. Много произошло за это время: укреплялась новая власть, строилась новая жизнь. В городе запустили электростанцию, заработало радио, открывались маленькие школы почти в каждом поселении. В школу пришлиучиться не только дети, но и взрослые, создавались колхозы, строились дома, интернаты при школах, в которые селили детей из кочевых семей.
Так в беседах пролетело несколько дней. Василий по часам уходил на вахту, работал с мотористами в машинном отделении, потом, уставший, приходил к Егору.
Но вот, на горизонте показался город. Братья попрощались, договорились встретиться в городе, и Егор сошел с парохода.
В городе Егор получил новое назначение,- заведующим школой в северные районы и вновь, дождавшись зимы, ушел в отдаленные наслега строить новую школу. Работы было очень много: появились рабочие в сёлах, по зимнику везли на санях бревна для строительства школы и общежития для учителей. Но пока всё строилось, жили по домам у местных жителей, возвели для себя балаган, обмазали глиной, а зимой утепляли его снаружи снегом. Но жили и работали. На постоянной основе работала школа для детей и взрослых, приехал молодой фельдшер из Якутска. Егор не раз по зимнику ездил в город, привозил книги, тетради, ручки, карандаши, книги. В школе открыли библиотеку, вслух по вечерам при свете керосиновой лампы  читали книги. Люди приходили послушать. Жизнь закипела.
В школу привезли несколько парт, и даже койки для учителей и фельдшера.
Учителей не хватало, поэтому Егор почти каждый учебный год начинал в новой школе.
Связь с городом была только по зимнику, когда замерзали озера, и можно было дойти до города. Шел тридцать седьмой год, Егор по вызову из райкома партии отправился в город вместе с коневодами, перегонявшими стадо лошадей на новые пастбища и привезшими ему письмо из райкома. Так Егор узнал печальную новость, что его брат Василий, уже капитан парохода с грозным названием «Дальстрой», погиб, спасая баржу с грузом, севшую на мель: пароход стягивал тяжелогруженую баржу с мели и в это время лопнул трос- погиб капитан и пострадали два матроса. Но баржу с мели сняли. Василия похоронили на одном из колымских островов…
Коневоды дали Егору лошадь, на которой он и добрался до города.


Рабфак

В городе Егор пришел в райком, который располагался во вновь построенном одноэтажном здании, там же был и отдел народного образования. Егора встретили радостно: он теперь уже стал почти легендой районного народного образования: начальник отдела образования предложил ему поработать в школе в городе заведующим новой школой. Егор согласился, да и не было других претендентов. Школа была новая, семилетка, учителей не хватало, поэтому Егор, как заведующий школой, взял на себя учить детей в начальной школе и вести математику до седьмого класса. В школе уже были новые учебники, появились классные журналы, один воспитатель в интернате, открывшимся при школе, повар – женщина, жена кого-то из прибывших на работу работников клуба или почты. В город прилетал самолет, который доставлял из центра почту, газеты. Пароход привозил продукты с верховья, из Магадана. Жизнь постепенно налаживалась. Егор обратился в отдел образования с просьбой отправить его на учительские курсы или, хотя бы, в педучилище, в Якутск. Но ответа не получил.  Однажды, к седьмому ноября 1938 года Егора вызвали в райком партии (ВКП (б). Когда посыльный вошел в его кабинет и как-то слишком серьёзно сказал: «Егор Максимович, Вас срочно вызывают к секретарю райкома», Егор растерялся: он не видел повода для вызова в райком, тем более, что так официально. Да и время-то наступило уже суровое, и даже в их небольшом городке уже слышали и про заговоры троцкистов, и затаившихся «врагов народа», да и близость лагеря «Дальстроя», и отделения «Гулага», в которые пароходом привозили летом заключённых, свидетельствовали о серьёзности происходящего. Егор медлить не стал, закрыл кабинет и отправился в райком. В райкоме было оживленно: скоро двадцать первая годовщина Октябрьской революции, будет митинг, торжественный вечер, поздравления.
Егор постучал в дверь кабинета секретаря, послышалось громкое: «Кто там, входи»! Егор вошел. Секретарь заулыбался, поднялся навстречу, протянул ему руку и крепко её пожал: «Егор»,-тут секретарь сделал длинную паузу «Максимович» !- начну сразу о деле: «Поступила разнарядка на рабфак учительского института в Якутск! Райком партии решил направить тебя! Ты, ведь, хотел учиться, я знаю! Райком комсомола тоже поддерживает твою кандидатуру! Передавай школу новому учителю физики, получи приказ в отделе образования, командировочное, подъёмные и езжай!». Егор не успел спросить : «Как»? секретарь ответил сам: «Седьмого ноября будет из Якутска самолёт, прилетит лектор из центра, выступит перед активом, комсомольцами, а восьмого самолет летит обратно в Якутск. Мы связались с авиаторами, они дают одно место, ты и полетишь». Егор не верил своим ушам, но шутить тут не принято: «Ладно, Егор Максимович, иди, готовься, сдавай дела. Выучишься, мы тебя ждём назад! Теперь и у нас будут свои учителя, да ещё с высшим образованием! Ну, ладно, иди, иди». Про рабфак Егор уже и раньше слышал, что берут  туда ребят с семью и даже с девятью классами, но вот институт!? Это было непостижимо, но секретарь райкома не шутил. «А смогу ли?»,- Егор пока не представлял себя даже студентом.
Дни подготовки пролетели моментально. Егор передал школу, получил приказ, командировочные документы, расчет и восьмого ноября уже стоял на летном поле в ожидании самолёта.
 Пришедшие задолго до вылета летчики и механик уже сняли с самолета брезент. Утро было морозным. Механик заправил керосином самолет, пилоты заняли свои места.  Закрутился пропеллер, самолет чихнул, выбросил черный дым, замолк, через некоторое время винт начал вращаться вновь, все быстрее, быстрее, затем, двигатель взревел, самолет задрожал.
Пилот в меховых унтах откинул дверь самолёта, вошел внутрь, вышел, одел иеховые перчатки, потрогал ручки двери, затем махнул рукой. Первым в самолет прошел лектор. Егор, ранее видевший самолет только издали и в небе, и, тем более, не летавший, робко подошел к двери и заглянул внутрь: он увидел только пилота, щелкавшего какими-то клавишами, ручками, два прямоугольных окошка (слова «иллюминатор» Егор тоже не знал), устраивавшегося у окна на металлическом сиденьи лектора и второго пилота что-то кричавшего ему сквозь усиливавшийся рев мотора. Егор протянул руку, пилот схватил ее и рывком втянул Егора в салон, а сам повернулся к двери, взялся за ручки, резко дернул и закрыл дверь.
Едва устроившись на холодном и жестком сидении, Егор прильнул к иллюминатору. Он видел поднявшуюся снежную пыль, крупную удаляющуюся фигуру механика, махнувшего вдоль полосы красным флажком и почувствовал, что самолет заревел, затрясся и побежал по заснеженной взлетной полосе. Пробежав по полосе и набрав разгон, самолет оторвался от земли. Земля стремительно уходила из-под ног. Полетели. Ощущение было необычным: и жутковато, и интересно. Егор, уже много чего повидавший в своей жизни, преодолел в себе робость и с интересом смотрел вниз: уходила вдаль река, заснеженные деревья быстро уменьшались в размере.
Несколько раз самолет проваливался в «воздушные ямы», ощущения были очень неприятны Егору, его подташнивало, но лектор- «попутчик» вынул из кармана кусочек сахара и протянул Егору: «Пососи, полегчает!»- громко крикнул лектор. Егор сунул кусочек сахара в рот: действительно, полегчало. Что-то хрустнуло в ушах, стало лучше слышно, заложенность прошла, комок, подкатившийся к горлу, растворился. Егор смотрел вниз и думал: «вот, еще недавно проходил по этим местам пешком, а теперь - лечу»!
Самолет дважды садился, ночевали одну ночь  на промежуточном аэродроме с техниками, наконец, самолет приземлился в Якутске.
Лектор, спасибо ему, предложил Егору довезти его до института: за лектором пришла большая черная машина на ней Егора и довезли до института. По дороге Егор непрерывно смотрел в окно: он, ведь, в первый раз был в огромном городе, с двух-трёхэтажными домами, асфальтированной дорогой,  проехали мимо большого, зелёной краской покрашенного, здания с огромными стёклами и с названием «Гастроном», -лектор обернулся и сказал: «До революции это был дом купца и одновременно магазин, теперь здесь продают продукты. Вскоре подъехали к Двухэтажному каменному зданию с колоннами. «Приехали. Тебе сюда»,- сказал лектор,- «Пока, ещё увидимся». Здание поразило Егора своим нарядным видом. Егор остановился перед широкими дверями и прочитал: «Учительский институт». Рядом висела табличка, на которой было крупным шрифтом написано «РАБФАК». И Егор понял,-он попал туда, куда ему и надо.
Он вошел в фойе. Людей видно не было. Он снял с плеча мешок с вещами, проверил в кармане документы и пошел по коридору. Табличку «рабфак» долго искать не пришлось. И Егор вошел в двери. За большим столом сидела молодая женщина: «Вы к кому»? – спросила она. «К Вам»!= Егор вынул из кармана документы и протянул женщине: «Учиться приехал».
Женщина мельком глянула на документы: «Вы, молодой человек, опоздали больше, чем на два месяца, приёма нет». Егор растерялся, но настаивал: «Я только документы два дня назад получил. Кто занимается приемом на учебу»? Женщина критично осмотрела Егора и уже хотела куда-то уйти, как в дверь вошел мужчина лет тридцати. Он сразу же обратился к Егору: «Вы ко мне»? Егор не знал, кто это, но твёрдо сказал: «Да! Я на рабфак». Мужчина поправил галстук, подошел к Егору, взял из его рук документы, развернул, бегло просмотрел и, уже обращаясь к женщине, сказал: «Оформляйте немедленно. Мы именно таких ждем. Будет ещё человек пять. Товарища отправить в общежитие, сейчас покормить, дать талоны на питание».
Егор даже растерялся. Мужчина ушел: «Кто это?», спросил он у женщины. «Ваш декан, давайте документы»,-уже более мирно отвечала женщина.. Егор не понял, кто такой этот «декан», -  «Наверное, самый главный здесь, раз командует», отдал ей все документы, которые у него были. Женщина их взяла, опять развернула и начала читать, потом сняла трубку телефона, несколько раз постучала по рычагу и сказала в трубку: «Пришлите кого-нибудь». Вскоре в дверях появился молодой парень и спросил у женщины: «Кого вести»? женщина кивнула головой в сторону Егора: «Его. Отведи сначала в столовую, покорми, потом ко мне за направлением, потом в общежитие». Парень протянул Егору руку, представился: «Семен. Вещи оставь здесь и пойдем». Семен отвел Егора в студенческую столовую. Там Егору налили супа в алюминиевую тарелку, положили котлету и кашу в другую и налили компот в стакан. Хлеб стоял на подносе на столе, также стояли баночки с чем-то желтовато-коричневым(горчица) и графинчики с прозрачной жидкостью-«Вода»,-подумал Егор, но резкий запах подсказал, что это не вода, но что точно -он пока не знал, а рисковать не стал. Егор поел. Попутно узнал у Семёна, что и где находится: Семен высокий сероглазый юноша с густым чубом, как оказалось, был уже студентом второго курса исторического факультета. Комсомольская организация курса обязала ребят помогать новичкам и слушателям рабфака.
Семён сказал, что до общежития Егора доведет, покажет, где рабфак занимается, где питается. В общем, Егору, многое стало понятно с его слов. Так, за беседой, они вернулись в кабинет декана. Женщина встретила их как старых знакомых: «Заходи, вот направление в общежитие, талоны на питание, пропуск в здание института и общежитие. На занятия завтра к девяти часам. Семен тебе всё подробно расскажет». Егор, закинув на плечо мешок с вещами, с Семеном пошли в общежитие. Идти было недалеко. Минут через двадцать ребята были уже в общежитии. Нашли коменданта, получили ключ от комнаты на втором этаже. В комнате никого не было: «Ты пока один, на днях приедут остальные, так что, выбирай себе место на своё усмотрение». Егор выбрал койку у окна, мешок разобрал и сложил вещи в тумбочку. Начинался новый этап жизни.
Семён пояснил, что в этом здании живут рабфаковцы, которые уже работали по специальности, а на первом этаже ребята, закончившие семь, восемь, и, даже, девять классов. Егор с удивлением узнал, что в городских школах есть даже десятилетка и ребята при поступлении в институт сдают вступительные экзамены. Но таких мало: «Ладно, сам увидишь, а тебе за год надо подогнать программу».
Учиться оказалось нелегко. Егор часто даже на занятиях при выступлении переходил с русского языка на родной, якутский. Один очень пожилой преподаватель как-то на занятии обратил на это внимание: «Ребята, вы учителя, и преподаёте на государственном, русском языке, и вы, и ваши ученики должны владеть им в совершенстве. У нас большая страна, Союз, народов много, языков разных тоже много, одних союзных республик сколько, но, чтобы не было непонимания при общении с представителями разных народов, научитесь и говорить, и думать на русском языке», преподаватель также рассказал, что даже при изучении родного языка теперь для записи якутской речи применяется русский алфавит. Егор сделал из этого выводы и, даже в общежитии между собой ребята говорили по-русски. Егор был благодарен этому преподавателю и не раз вспоминал об этой науке во время войны, когда они, солдаты из разных частей, говорившие иногда на разных языках, солдаты одного Союза, сходились в одном окопе, чтобы на рассвете по одной команде делать свою солдатскую работу с полным пониманием поставленной перед ними задачи.
Отучившись на рабфаке почти год, Егор без затруднений поступил на исторический факультет. Он много читал, учился старательно. Конечно, хотелось и в кино сходить, и одеться получше: на занятия ходили в костюмах, однако, уже хотелось пощеголять и перед ребятами, и перед девушками. Стипендии на всё, конечно же, не хватало, поэтому, ребята договаривались между собой и шли в речной порт разгружать баржи с продуктами, иногда приходил уголь. Но за эту работу неплохо платили в порту, и расчет был утром. Поэтому, многие успевали даже к первой паре. Среди студентов в ту пору ходила шутка-загадка: «А какой мешок сахара самый тяжелый»? и только опытный, не один трюм разгрузивший молодой человек моментально, не задумываясь, мог ответить….- последний!»
Два года обучения в институте приближались к окончанию.
Ребята повзрослели. Многие уже готовились к отправке на работу по распределению. Кто-то покупал литературу, учебники в новой редакции, тетради, авторучки, чернила к ним, двухцветные карандаши- отметки делать при проверке тетрадей, кто-то шил костюм на заказ, подбирали галстуки.

1941. Выпуск

А память вновь и вновь возвращала Егора Максимовича в тот самый 1941 год.

Первое мая. Какой праздник!
Звучали по радио праздничные марши, произносились какие-то  праздничные лозунги.
Студенты учительского института собирались утром возле учебного корпуса  для участия в праздничной демонстрации. Группа выпускников исторического факультета должна была нести знамя и эмблему института. Из громкоговорителя на столбе при входе звучала весело и громко: «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля..», студенты дружно, и не менее громко подпевали: «Просыпается с рассветом вся советская страна!».
Было красиво, тепло. Светило солнце. Весна. Трепетали на ветру флаги, покачивались портреты руководителей партии и правительства в руках ребят. Растягивались транспаранты, еще не просохшие от нанесенных ночью белил. Настроение у всех было приподнятое, праздничное. Особенно у выпускников. Всего еще какой-то месяц, госэкзамены и разъедутся недавние студенты по школам по разным районам Республики: сеять разумное, доброе, вечное...
Институт шел по площади Ленина стройной колонной. Юноши маршировали спортивным шагом. Перед колонной разворачивалось целое представление. Девушки в легких платьях с бумажными цветами в руках танцевали перед трибуной. Звучали лозунги в честь праздника трудящихся всего мира, здравицы в честь вождя народов, затем юноша с девушкой выбежали на площадку перед трибуной и, в ознаменование благополучия и богатства страны, вынесли перед трибуной небольшой белый мешок с рисом: они весело, со смехом, запускали руки в мешок и, выбрасывая ладони, подбрасывали вверх пригоршни риса: белые, отсвечивающие мрамором, зерна отскакивали от земли и, переливаясь перламутром, растекались по земле с легким шорохом. Было впечатляюще…пахло весной, праздником и миром, счастьем!
Это уже потом, в тяжелые и голодные военные годы, Егору не раз снился этот рис, растекающийся с легким шорохом по утоптанной земле площади…
21 июня 1941 года всех юношей, студентов учительского института, собрали в военкомате.
Подтянутые молодые , с кубиками в петлицах, строгие и немногословные военные, держа в руках какие-то бумаги, подходили к каждому из прибывших молодых людей, сверяли сведения, интересовались, кто и где учится, у выпускников спрашивали, когда защита диплома, как учатся, куда хотят идти работать.
         Ребята бодро отвечали на поставленные вопросы, уточняли, что, в основном, распределяются по тем районам Республики, откуда их направляли на учёбу.
Наступила очередь Егора. Он вошел в кабинет, в котором за большим столом, обтянутым зеленым сукном, сидели военные и врач. Здесь же присутствовал секретарь комсомольской организации института. Он вполголоса зачитывал комиссии характеристику на вошедшего.
Члены комиссии строго и внимательно разглядывали Егора.
На заданные ими вопросы Егор рассказал, что начал работать ликвидатором технической безграмотности еще в 1929 году. Ему уже исполнилось двадцать семь лет. По сравнению со многими однокурсниками он чувствовал себя очень взрослым. Многие сокурсники были очень юными, не знающими жизни вообще.
А Егор уже знал, что это значит -  работать в школе на Севере. Он знал, как приходят в наслег белобандиты, несмотря на то, что Гражданская война закончилась, даже по меркам его молодого возраста – давно. Он помнил, как скрипели ночью в наслежной школе парты -  это его пугал чертями и духами местный поп. Это ему, пятнадцатилетнему комсомольцу, райком комсомола выдал две газеты «Кыым» (Знамя), несколько карандашей и «Винчестер» с тремя патронами («А вдруг бандиты - отгонишь»,- сказал ему на прощание секретарь.)
И он пошел в тайгу «сеять разумное, доброе, вечное».
Через несколько лет,  в тридцать восьмом, он был направлен на рабфак, а затем  поступил в учительский институт. Заканчивает скоро: 25 июня последний экзамен.
Комиссия решила, что по возрасту Егор не может быть призван на срочную службу в ряды РККА, но годен к строевой службе в случае войны, военной специальности не имеет, поощрён значком «Ворошиловский стрелок», мобилизации не подлежит, так как имеет направление на работу учителем в северные районы республики,  - бронь. Тогда он не понял смысла Брони.
Утром, 22 июня, всех отправили по домам. Ребята пришли в общежитие, пили чай, почему-то, все были взволнованы. Ну да, скоро заканчиваются экзамены: у кого очередная сессия, а кто получит диплом и по домам. Конечно, очень хотелось домой.

Пройдет еще почти семьдесят лет, когда бабушка Мария в одном из колымских поселков сказала его сыну – такому же учителю, обходившему семьи учащихся: «Подойди, посмотрю на тебя.  А на Егора-то как похож! Он также говорил», и , встав с кровати, достала из-за рамы с фотографиями на стене несколько пожелтевших листов, на которых печатными буквами были написаны разные слова и учительской рукой отца было написано: «Очень хорошо»! И подпись четким каллиграфическим почерком. Почерком отца. «Мы любили его. И не хотели, чтобы он уходил от нас. Он уехал учиться в тридцать восьмом». Мы ждали его, когда в сороковом открылась восьмилетняя школа в поселке. Но он не пришел. Тут был Дальстрой, подчинялся Хабаровску, а он был из Якутии, из Наробраза. А потом началась война».
Бабушка Мария так и писала всю жизнь – печатными буквами. Она не раз повторяла: «Была война. Много не пришли…». Да и не могла она знать, какая судьба была уготована ее учителю. Да и многим другим… .
 
Выпускники еще долго обменивались впечатлениями, затем разошлись по комнатам и каждый в тишине занимался своими делами.
Вдруг захрипел радиоприемник и голос Молотова как гвозди вбил в тишину общежития: «Сегодня, в четыре часа утра, без объявления войны немецко-фашистские войска…». Страшное слово «Война» леденило душу.
Молодые люди поднимались, стучали в соседние двери, из которых, навстречу им, также взволнованно, выбегали сокурсники. Все дружно побежали в военкомат, из которого недавно пришли.
В военкомате было много народу, тесно. Юноши пробились к капитану, который только сегодня утром отправлял их по домам, требовали их принять. Через некоторое время, несмотря на толчею и суматоху, всеобщее возбуждение и нервозность, студентов построили. У капитана в руках были уже напечатанные на машинке списки. Ребят вызывали поименно по списку.
Когда перекличка и сверка данных закончились, Егора и ещё нескольких выпускников вызвали из строя и отправили в институт: «Вы должны закончить учебное заведение, вами будут заниматься органы образования. Вы не подлежите мобилизации». Конечно, странно было слышать это, так как на улице несколько военных, держа в руках папки со списками, уже выкликали фамилии и требовательно строили людей, и, построив их в колонну по пять человек направляли в речной порт. Нестройные колонны уходили одна за другой.
вслед за ними бежали вездесущие мальчишки. Потянулись к речному порту женщины с авоськами, холщовыми мешочками – спешили отнести к пароходу, который уносил в неизвестность сыновей, мужей, братьев, отцов, белье, продукты- кто что успевал собрать на прощание. В порту стояла толчея, гул голосов. Мобилизованные, уже построенные на причале, оглядывались, высматривая своих, кричали «Прощайте»!», махали руками, кепками.
протяжно взревела сирена парохода, матросы положили трапы, военные подавали команды. Колонна встрепенулась, над строем повисла тишина. Люди в строю подтянулись, повернули головы к тому, кто подавал команды: «Становись! Справа по одному на посадку бегом марш!» Крайний справа немного замешкался и ступил на трап. Колонна пришла в движение. Один за другим взбегали по трапу завтрашние солдаты. На палубе матросы направляли людей - кого в трюмы, каюты, на верхнюю палубу. На причале колонна быстро поредела. Посадка заканчивалась. Уже поднялся на борт старшина с четырьмя треугольниками в петлицах, матросы убрали трапы, натянули цепочку между леерами, закрыли дверки. Рёв сирены разорвал воздух, закрутились колёса, взбивая речную воду, и пароход медленно отошёл от причала. На берегу оставались женщины, дети. Они махали руками, платками, что-то кричали, выискивая взглядами родные лица среди сотен лиц из столпившихся на палубах людей.
Тех ребят, кому еще не исполнилось восемнадцати, - были и такие, отправили по домам.
Тем не менее, в институт пришли не все, некоторые ребята, все-таки, ушли. В опустевших аудиториях проводились комсомольские собрания. За отправку в действующую армию голосовали единогласно. Но представитель парткома института собрал комсомольцев в актовом зале и выступил перед ними: «Ребята, партком одобряет ваш порыв и готовность пойти защищать нашу Советскую Родину. но, как сказал в своём выступлении товарищ Молотов «Враг будет разбит. Победа будет за нами»!
«А ваша задача, после окончания учить детей. Вы, выполняя учительские обязанности, замените тех, кто ушёл на войну и бьёт врага оружием. Если вы понадобитесь, вас тоже призовут». 
25 июня 1941 года, успешно сдав выпускные экзамены, Егор получил диплом. Он пошел в военкомат, дождался приема, вновь просил, чтобы его призвали. Но ему отказали. Уже другой военный, не тот капитан, который уже встречался с ними, внимательно изучив диплом, сказал Егору: «Нужны учителя. На Вас распространяется бронь на время войны. Север – не призывной. Езжайте по распределению».
Это был первый день войны.

***
Пришлось Егору хать по распределению на Колыму. Сколько было потом и заявлений, и рапортов. На фронт не брали. Зимой в школе работаешь, летом – отрабатываешь сельхозповинность:  Фронту нужны и мясо, и рыба, а для этого и сено коси, и лес вали…
Это сейчас из официальных источников и праздничных реляций звучит: колымские районы сдали в пользу фронта – деньгами –миллионы рублей, пушнины – десятки тысяч штук, и пр. По всей Республике указывается – призваны –тысячи, погибли – тысячи… А с Колымы и других северных районов … Нет. Не призывные.     В годы Великой Отечественной войны, хотя и не было обязательной мобилизации из арктических районов, около 20 добровольцев из местных участвовали в боевых действиях.  . Население заготавливало пушнину и рыбу для фронта. Жители района внесли в фонд страны наличными 1 млн. 125 тыс. руб., облигациями госзаймов – 2 млн.11 тыс. руб. На строительство  танковой колонны «Советская Якутия» - 378 тыс. руб. Отправили в качестве подарков 5800 штук тёплых вещей для воинов



Вот она какая – Война

И, тем не менее, и колымские ребята ушли: кто призывались из техникумов и училищ разных областей и республик великой страны. Не смогли отсидеться. А Бронь была. На всех. Но были и честь, и совесть.
И уходили на войну. И воевали, и ложились в боях - как стало известно намного позже- от Сталинграда и Ильмень-озера – до Берлина, Вены и Праги. И на Хингане, и в Манчжурии… .
И через много лет в своей  автобиографии Егор писал: «В первых числах июня 1944 г. получил отпуск и в этот же день улетел в Якутск на свои сбережения и явился в облвоенкомат с заявлением отправить меня на фронт. Заведующий отделом кадров Министерства просвещения уговаривал меня остаться. Я отклонил его доводы».
И уехал. Теплоходом из Якутска вместе с группой мобилизованных как и он ребят. Всю дорогу они подменяли кочегаров, утомленных непрерывными рейсами, мечущих уголь в топки без остановки круглыми сутками. Тоже ведь бронь. А тоже хотели и подвигов, и славы, и довоевать до Победы..
На теплоходе дошли до Пеледуя. Там им подсказали как добраться теплоходом до Усть-Кута, ну а дальше – где на перекладных попутками, где пешком. Пришли в Иркутск. Нашли призывной пункт. На призывном им долго объясняли, что они пришли не туда. Юный лейтенант что-то объяснял про военкоматы и пункты призыва. Документы не брал. Но ребята не сдавались, настаивали, чтобы их определили в часть или отправили на фронт, и никуда не уходили. Ночью пришел усталый седой майор. Посмотрел небрежно на их документы, потом прямо по предписанию поперек написал несколько цифр, увидев недоумённый взгляд лейтенанта, не сказал, рявкнул: «Отправь немедленно! В войсках некомплект личного состава. Всех -в учебный полк». И уже через некоторое время на разбитой полуторке их куда-то везли. Ехали долго, и только перед рассветом машина остановилась, им приказали выйти и построиться у машины. Вышел старшина, сказал что-то про артиллерийский полк, в котором им, прибывшим сегодня, придется служить. Служба началась. Все было очень непросто: учились ходить строем, дружно кричать «Ура» в учебном наступлении, стрелять из трехлинеек, оружия, которое выдали вновь прибывшим в часть будущим артиллеристам. Учили колоть штыком мешки, набитые соломой, отрабатывали приёмы рукопашного боя. Егор учился старательно, словно знал, что это всё пригодится на фронте, на который он обязательно попадёт. Позже ребята узнали, что в боевых частях артиллеристам выдают не трехлинейки, а карабины. Это и легче, и короче, то есть, они, небольшие по росту, в состоянии постоять и за себя, и за орудие. Все шло своим чередом, но на фронт не отправляли. В учебном полку их учили стрелять из 76-миллиметровых орудий- ЗиС-3. К Седьмому ноября приняли Присягу, прошли перед трибуной торжественным маршем, а после праздничного обеда полк подняли по тревоге, посадили в машины и вывезли на артполигон. Спешно ставили палатки, обкладывали снегом, рыли в мёрзлой земле капониры для орудий. На построении объявили, что, в связи со сложной обстановкой на фронтах,  нужны обученные артиллеристы  на «сорокапятки». По шеренгам прокатился шум: «Наконец-то на фронт», ведь «сорокапятки»  - это пушки ближнего боя, там в людях потребность большая, но и потерь больше. Однако, это никого не пугало.. В глубине души они, прождавшие призыва полвойны, готовы были на это. Очень не хотелось, чтобы война закончилась без них. Егор старательно изучал Наставления, таблицу стрельб. Учились много, стреляли много, наконец, настал день, когда учебный полк построили и зачитали приказ – на фронт. Командиры батарей строили своих солдат. Действительно, часть личного состава батарей переодели, экипировали, посадили и увезли на машинах. Теперь уже точно, на фронт.
Егора отправили в Забайкалье, в артиллерийский полк. Он, стараясь попасть на фронт, очень быстро стал одним из лучших наводчиков полка. Писал рапорта – но его не отпускали. В армии свои законы. Командир батареи, старший лейтенант, попавший в полк после ранения, по возрасту моложе Егора, узнав, что он учитель, да ещё с высшим образованием, очень уважительно к нему относился, один на один обращался к нему по имени-отчеству :« Егор Максимович, стреляешь как бог! Ну куда я тебя отпущу!. На ваш век войны хватит»! Как был он прав. Но Егор рвался на ту войну. Ведь из-за этого он бросил хоть и суровый, но почти мирный быт военного тыла. На показательных стрельбах Егор отлично отстрелялся и за свой расчёт, и за батарею. На торжественном построении ему вручили Почётную Грамоту от имени Командующего армией и предложили отправить его в артиллерийское училище, учиться на командира орудия. Держа в руке Грамоту, он обратился к комбату:«Товарищ старший лейтенант, куда уже мне учиться, отправьте наводчика второго орудия, я прошу отправить меня на фронт. Война заканчивается. Наша армия уже вышла в Европу. Я ведь учитель истории, и что я буду ученикам рассказывать после войны об этой войне, если сам на ней не был!?».
Командир батареи смотрел на солдата и думал: «А действительно, он ведь черт знает откуда шел, чтобы попасть на войну». Но мысли путались – «могут убить, война, ведь. А мы – полевая артиллерия. Но и держать не могу. Прав солдат! Что он детям потом об этой войне рассказывать будет?!»
Как-то он вызвал Егора к себе: «Егор Максимович, формируется эшелон на Запад. Поедешь командиром орудия - «сорокапятки»?.
Егор, стоя перед комбатом, в этот момент понял – «это шанс! На Запад – это значит – на фронт». И он, вскинув руку к шапке-ушанке, ответил: «Есть командиром орудия».
Через один-два дня комбат вновь вызвал Егора: «Не передумал?». Ответ был краток: «Нет». Они, артиллеристы полевых 76-миллиметровых пушек, даже здесь, в тылу, уже знали - «Сорокапятка» илив просторечии - «Прощай, Родина!», это орудие на один-два боя. Но, даже в их, артиллерийских, глазах – там служили очень смелые ребята. Прощание было коротким.
«Тогда завтра машина в Иркутск, там уже – как получится. Предписание получите в штабе полка. Сержанта получишь в эшелоне. Ну а там - как знаешь. Воюй. Только дойди до Берлина!» - И, что-то вспомнив, добавил» «Вам ещё после войны детям о ней рассказывать. Про Победу и павший Берлин!».
До Иркутска Егор и несколько солдат из разных частей добрались на хозяйственной полуторке в кузове.
По армейским меркам его собрали даже очень хорошо: выдали красный кожаный артиллерийский ремень с портупеей, пистолетную кобуру, продуктов на несколько дней, новую шинель и легкую телогрейку, и командир батареи отдал меховую безрукавку, а начпрод принес новую, в чехле, флягу - потом шепнул, что со спиртом. Старшина принес новые американские кожаные ботинки, новые обмотки, и почти метр подшивки - кусок новой простыни – на подворотнички.. На фронт рвались все, но уходил из полка только он, Егор.
Ему завидовали молодые солдаты из батареи, мол, ты там подвиги успеешь совершить, орденов получишь…. Дети. Они не понимали еще, что у войны лицо зверское. Они не знали, что с окончанием той войны для них всё только начнется. Где-то октябре сорок пятого Егор, получив приказ на демобилизацию, приедет в родной полк – тех однополчан там уже не будет. Закончилась Мировая война, которая его однополчан призвала к себе. Их пушки били по японцам на Хингане и в Манчжурии. До последнего снаряда. Потом война кончилась. А они остались. Там!

И командиры, и солдаты- всё было уже другим. И это был МИР!
Но это было потом.

***

Мальта

«Мальта» -это не маленькое островное государство в Средиземном море-– по бурятски – это «черемуха» или место черемуховое, на реке Белая.
Об этой реке было что-то и в истории, но Егору было не до исторических изысков. Он искал свой эшелон. Да, их, пришедших на Мальту, разделили на сборном пункте. Перед зданием станции стояли вагончики, на одном из них висела табличка «Комендатура», они, прибывшие на грузовике, вошли в вагончик, в котором сидел один огромный старшина. На вопрос, кто здесь комендант, он с украинским акцентом, объявил, «Шо вы хочете, хлопци, я здеся сегодня главный. Комендант на вызове». Увидев их документы, старшина объявил: «Сегодня ночью пехоту везут. Солдат не хватает. Потери на фронтах. Все везут и везут!».А вы хто? Антиллерия?». Для ребят это прозвучало неловко - они гордились тем, что они – Артиллеристы, а тут…
Егор быстро сообразил: «Так эшелон сегодня на фронт?». Старшина лениво зевнул: «Сегодня, а тебе-то что, сиди, жди, может, и пушкарей повезут. Пушек ещё не привезли. Тоже где-то грузятся, наверное, и эшелон со снарядами не пришёл ещё. Тут Егора прорвало: «Пиши, пехота – Винокуров». Старшина обвел взглядом солдат: «Пехота - один?». Егор не ожидал, но прозвучало: «Пехота – еще есть»? И солдаты, прибывшие вместе с ним, начали совать под нос старшине красноармейские книжки.
Старшина, оглядев солдат теперь внимательно, красным карандашом на предписании черкнул – Э-12, и отдал Егору: «Ты у них старший?» и, не дождавшись ответа, отдал ему предписание: «Эшелон на пятом пути, уходит сегодня, время не знаю». Егор не был назначен старшим команды, но взяв предписание, оглядел строй - да, это их было 12. Они не сразу нашли пятый путь. Увидев теплушки, пошли к ним. Их остановил часовой, он прохаживался вдоль теплушек, стоявших на рельсах, в караульном тулупе, одетом поверх шинели, держа за ремень на плече трёхлинейку с примкнутым штыком.: «Стой, кто идёт»?-как положено, по Уставу, громко крикнул он, но узнав кто они и куда идут сказал:»Стойте, позову кого из офицеров», и пошёл к одному из вагонов, постучал прикладом карабина по прикрытой двигающейся двери. Дверь почти сразу открылась, часовой доложил открывшему: «Товарищ лейтенант, там пополнение прибыло, десятка полтора». Лейтенант скрылся в вагоне и через некоторое время появился вновь, спрыгнул на землю, выпрямился, поправил ремень, портупею, зачем-то потрогал рукой кобуру пистолета, новенькую полевую сумку, и только после этого повернулся к группе солдат и, не спеша, направился к ним: «Старший команды, ко мне»! Егор подошел и по уставу доложил: «Товарищ лейтенант, группа артиллеристов в количестве двенадцати человек прибыла для отправки на фронт», - и протянул ему предписание.  Тот внимательно прочитал, осмотрел солдат и спросил: «На довольствие встали?», услышав в ответ «Нет», сказал Егору: «Ваша теплушка через одну», и указал на вагон с дверью, стянутой проволокой: «Открывайте, ищите дрова из расчёта на пять-семь дней. Тут, недалеко поезд с углём стоит, возьмите уголька про запас. Ночью на ходу холодно. Готовьте вагон. Когда устроитесь, - в последний вагон, там, у старшины получите консервы, хлеб, концентрат, махорку, мыло». Лейтенант вынул из полевой сумки лист бумаги, что-то написал и дал его Егору : «Отдадите старшине. После получения продуктов и подготовки вагона подойдёте ко мне в штабной вагон, позовёте лейтенанта Зимина, я - помощник начальника эшелона. Отправка ночью, не уходить от эшелона, можно только за кипятком на станцию. Бегом». Егор ответил : «Есть»!, вскинул руку к голове, повернулся кругом и пошёл к своим, быстро поставил задачу.
Как Егор с товарищами ехали в эшелоне на фронт – это отдельная история.
Для оборудования нар, вначале пришлось искать крепкие жерди, доски , топор, пилу, гвозди. Бойцы обегали станцию и округу- нашлось всё. Не они первые садились в эшелон, поэтому недалеко от путей стояли ящики с гвоздями, возле комендантского вагончика нашли двуручную пилу, топор, куски фанеры. Соорудили нары, благо, в вагоне уже были подготовлены пазы и ниши для нар. Соорудили пирамиды для карабинов, стол для снаряжения магазинов и чистки оружия, уложили противогазы, подписали и сложили вещмешки.Заколотили окна и щели. Затопили печь. Постепенно в теплушке стало относительно тепло, и не продувал ветер. Когда всё в вагоне было гтотово , начали поступать новые бойцы. К ночи в вагоне расположилось два взвода, принесли ящики с продуктами, бочонок для воды, соответственно, натаскали воду. Егор сходил в командирский вагон, вызвал лейтенанта и доложил о готовности. Лейтенант спрыгнул на обледеневшую землю, следом из вагона появился ещё один младший лейтенант, в полушубке: «Командир взвода, принимайте солдат»,- и, обращаясь к Егору, сказал: «Отведите младшего лейтенанта в свой вагон. По пути следования познакомитесь поближе. Лейтенант назначен командиром роты на марше. Его приказы исполнять беспрекословно. Учите БУП (Боевой устав пехоты), чай, на войну едем. Каждый солдат должен знать свой маневр, как говорил Суворов!».  Егор с младшим лейтенантом ушли в свой вагон. По дороге, Егор прихватил пару поленьев, постучал поленом в дверь вагона, им открыли и они забрались внутрь. Младший лейтенант представился, попросил сержантов подготовить список личного состава.  Теперь у них был и свой командир. Были назначены внутренний наряд, караул, старшина, получены и распределены продукты. Ночью эшелон тронулся. В вагоне топилась печка, качался , освещая место вокруг, фонарь «летучая мышь». Была дана команда «отдыхать, спать», назначены дежурные и дневальные. Вскоре, солдаты, укрывшись шинелями, крепко спали. Эшелон шёл на войну. Шёл почти без остановок. Иногда паровоз заменяли, заправляли водой и дальше. Дверь вагона приоткрывали немного  только днем, ночью, да на ходу было холодно. Но печка постоянно топилась, постоянно на ней стоял чайник с кипятком.

Первый бой

В Польше в конце февраля, когда их эшелон остановился где-то под Краковом, бойцов построили, вновь началось распределение по частям: кто-то вызывал номера прибывших команд, звали танкистов, пехотинцев, солдаты строились и все куда-то уходили. Младший лейтенант по списку вызвал человек тридцать, построил их и увёл, сказав Егору: «Ждите. Вы-старший».
Группа солдат, старшим над которыми волей случая стал Егор, расположилась возле стены какого-то амбара, чудом уцелевшего в пронёсшемся вихре боёв.
Через некоторое время послышался чей-то голос – «Пехота есть?»- Егор осмотрелся и увидел, как вдоль путей шёл лейтенант в телогрейке с медалью «За отвагу» на груди и автоматом на плече. Он явно кого-то искал.. Подошел, спросил: «Товарищ лейтенант, вы пехотинцев набираете? Мы есть, можем и в пехоту».  «Вы же артиллеристы», - сказал лейтенант, указав на «пушки» в поле погона: «А мне позарез стрелки нужны». И устало пошел пехоту набирать. Егор догнал его: «Очень надо?». Лейтенант не - то ответил, не - то просто сказал:«Слово не то. Людей на замену нет, утром в бой. А может, и я уже опоздал. Надо было вернуться с пополнением ещё часа два назад…Да, вишь, пока раненых в санбат определил, да ваш эшелон в пути задержался. Да и-то, многих сразу в части повезли на переформирование. Вот, остались только одиночные после госпиталей, да вас с десяток».
 Егор ответил: «Ну, пошли, я есть. «А бойцы с тобой?»,- уже с проснувшейся надеждой спросил лейтенант . Егор посмотрел на товарищей: «Пошли, что ли»?! Все разом засобирались, поднялись, курившие тушили окурки «козьих ножек»,остальные  дожёвывали сухари, построились. Лейтенант оглядел солдат и, указав на карабины, сказал: «Заменить бы», и кивнул на ящики с автоматами.
Сбоку от сарая стояли грузовики с оружием. Подходили по одному солдаты, получали винтовки и коробки с патронами. Рядом стоял штабель уже раскрытых ящиков с автоматами и дисками к ним.
Группа бойцов с лейтенантом пошла к пункту сбора и начала карабины менять на автоматы.
Выдававший оружие старшина занервничал: «Вы что это творите?». Лейтенант попытался строгим голосом ему сказать, что солдаты берут автоматическое оружие, потому что они уже поступили в его распоряжение и им утром в бой: «Мы в прорыв! Люди нужны, старшина, край! Я, вон, пол взвода, почитай, в санбат сдал». Оглядев лейтенанта, медаль на его груди, спросил: «А вы давно сами-то на фронте»? «Уж третий месяц воюю, в роте прорыва». Старшина понимающе покачал головой:«А-а, тогда ладно, берите, вам, видно, очень нужно». И  уже под командой лейтенанта Егор с бойцами получали патроны, ящики с гранатами и он повел их к машинам, ожидавшим подкрепление. В некоторых машинах уже сидели солдаты, в другие шла посадка.  «К машине»- скомандовал лейтенант, указав на один из грузовиков, и бойцы быстро погрузили ящики с патронами и гранатами, расселись на доски и ящики: «Готовы, товарищ лейтенант». Другие машины уже разворачивались, собираясь в колонну. Колонна тронулась. Лейтенант встал на ступеньку, глянул в кузов- все уже сидели: «Едем. В пути снарядите диски, разберите по паре гранат. Там, на месте, возможно, будет некогда». «А где мы?»-спросил Егор. «В Верхней Силезии, Польша»-ответил лейтенант- доедем до Оппельна, а там –на позиции».
Внутри пробежал холодок тревожного возбуждения: «Ну, вот я и на войне»,-мелькнула и спряталась глубоко мысль. Егор тщательно обтирал патроны от солидола, вот когда пригодилась материя, выданная ему на дорогу ещё в части,  аккуратно, как на занятиях, снаряжал диски. Два диска поместил в подсумки на ремне, а один положил под телогрейку. Потуже затянулся поясным ремнём, на плечевой ремень от портупеи приладил подсумки с запасными дисками и гранатами, запалы от гранат положил в кобуру. И подумал:«Вот где пригодилась». Бойцы с некоторой завистью наблюдали за сборами Егора, но искренне удивились, когда из глубин вещмешка он достал в ножнах узкий и очень острый якутский нож. С собой привёз из дома, а теперь нашёл место и ему в своём снаряжении.  Холодный сырой ветер выстуживал солдат, и они, силясь согреться, прижимались плечами друг к другу, постукивая ногами, обутыми у кого в сапоги, у кого, как и у Егора, в ботинки с обмотками, а кто и в валенки. Солдаты доставали из карманов шинелей трёхпалые варежки, прятали в них озябшие руки. Сколько ехали, точно никто не знал. Но, наконец, в сумерках машина остановилась: «К машине»-прозвучала команда, и солдаты попрыгали из кузова, построились, поправляя автоматы на ремне, притопывая ногами, стараясь согреть и размятьзастывшие и затёкшие ноги. Было сумрачно. Лейтенант держал в руках фонарик, который красным светом тускло освещал строй. Издали доносились звуки выстрелов из орудий, конечно, артиллеристы их узнали без труда. Изредка трещали автоматы: «Вот и война.»-как-то буднично произнёс лейтенант, поморгал фонариком в темноту, в ответ тоже несколько раз моргнули зелёным светом.
 Лейтенант в темноте привел их к траншеям. Кого-то звал, но никто ему долго не отвечал. Наконец, из темноты возникла чья-то тень: «А, это Вы, товарищ лейтенант?». «Да, пополнение привел и боеприпасы принесли. Патроны и гранаты раздать. Кто из командиров есть?» «Ротный ранен. Унесли в санбат» Командир взвода убит. Командую я, сержант…». фамилию сержанта Егор не расслышал. Лейтенант, повернувшись к Егору, сказал: «Вы и ещё двое – со мной, остальные с сержантом по траншее. Занимаете позиции, ознакомиться с обстановкой, наблюдать за противником и не спать. Конкретную задачу командиры уточнят на месте». Едва разошлись по позициям, как со стороны немцев полетели мины. Их злой смертный вой прямо над головой вжимал в землю. От разрывов дрожали стенки окопов, осыпалась земля. Первое время, заслышав вой летящей мины, Егор инстинктивно прижимался к стенке бруствера, но через пару часов уже почти наверняка различал, куда летит мина, поэтому облюбовал себе место, подрыл сиденье и уже уверенно расположился в окопе. Ночью Егор лопаткой подровнял стенки окопа, устроил пару ступеней, чтобы по команде можно было быстро вылезти из окопа, прошел по траншее метров десять в одну сторону, столько же в другую, поговорил немного с соседями и вернулся к себе. Несколько раз ему казалось, что кто-то ползёт впереди, но, вглядевшись в темноту, понимал, что это ветер качает пучки травы на неровностях и пригорке впереди от траншеи. Из немецкой траншеи доносились звуки присутствия врага: обрывки фраз, лязг металла, бряканье консервных банок, подвешенных на колючей проволоке. А перед рассветом донеслась команда: «Ползком, вперёд!» и поползли.
Вот где пригодились навыки, полученные в учебном полку. Подтягиваясь на руках, Егор полз вперёд, держа рукой за ремень автомат, так, чтоб в ствол не набралась земля. По пути наткнулся на разбросанные комья земли. Расчистив руками проход, он скатился в воронку от разрыва мины, огляделся. В полумраке теперь явственно просматривались брустверы вражеских окопов, но было тихо. Изредка где-то сзади рвались мины, да впереди вслепую строчил немецкий пулемёт.
С шорохом осыпалась земля, к Егору в в воронку сполз незнакомый солдат: «Живой, родной?!»- полушёпотом поинтересовался он. «Вполне!»-Егор оживился. «Первый раз?» Егор кивнул головой. Солдат поправил каску, Егор механически тоже подтянул ремешок каски под подбородком. –« Видишь, вон бугорок, а в стороне кусты, там пулемёт, нам бы вдоль бугорка по ручеёчку подползти бы, да гранатой его..Потом броском вперёд. Лейтенант свистнет, когда в атаку.».- солдат достал из подсумка гранату, зачем-то обтёр её и сунул в карман: «Ну, я пошёл». Он легко вылез из воронки и почти бесшумно пополз к ручью. Егор приподнялся на руках, немного подождал и рывком вымахнул через неровный край воронки, пополз следом. «Как на охоте за диким оленем» - мелькнуло воспоминание далёкого детства. И сразу действительность приобрела конкретные очертания: Теперь Егор точно знал, что надо делать. Слух обострился: теперь он уже слышал лёгкое шуршание плащ-палатки солдата, ползущего впереди. В немецкой траншее слышались приглушённые голоса, где-то лязгнул затвор, с металлическим звуком задевала за коробку пулемётная лента, да чавкала под ногами немца жидкая окопная грязь. Егор прополз несколько метров, сменил направление движения. До него донёсся запах табака- немец курил в траншее. До него было не больше пятнадцати метров. Егор прислушался, пригляделся и в сумерках увидел расплывающееся пятно каски пулемётчика, осторожно, стараясь не шуметь, достал из подсумка гранату, разжал усики чеки и, как на полигоне, не спеша покачал гранату в руке, привстал на колено и аккуратно бросил. Он не видел, куда летела граната, но знал точно - куда надо. Рывком вскочил и побежал к траншее. Немец успел истошно закричать и в это время раздался взрыв. Егор уже преодолел оставшиеся метры, в траншее мелькнул ещё чей-то силуэт. Егор дал его сторону короткую очередь и услышал, что где-то рядом так же коротко рокотнул автомат солдата, ушедшего раньше. В это время раздалась трель командирского свистка: лейтенант поднимал людей в атаку. Рокотали автоматы – наши ППШ, изредка глухо бахали немецкие карабины и отрывисто взлаивали немецкие автоматы. Как-то неуверенно затарахтел пулемёт и захлебнулся в гранатном разрыве. Послышалось в несколько голосов протяжное «Ура-а-а»!, слышались крики, вой, это взвод, воспользовавшись заминкой врага, уже поднялся на бугор и ворвался в немецкую траншею. Егор бежал вперёд, проскочил вражескую траншею: в сумраке бежали товарищи, кричали, стреляли. Вдруг Егор услышал в сумятице боя охрипший голос лейтенанта: «Вперёд, ко второй траншее, пока не опомнились»!. Группа уже солдат бежала ко второй траншее, стреляя на ходу, полетели гранаты, навстречу бегущим застрочили пулемёты и автоматы. Егор опустошил магазин и, подчиняясь инстинкту, нашёл бугорок или кочку,-разбираться было некогда, залёг за ней, перевернулся на спину, достал запасной диск, пустой аккуратно положил на место в подсумок, за пазуху переложил гранату: Он понял, почему его случайный ночной сосед положил гранату в карман-удобно доставать. Перевернувшись на живот, Егор поправил каску- пока бежал, сползла на глаза, закрыла обзор. Оглядевшись, он увидел, как по застывшей земле короткими бросками перебегали солдаты. Егор собрался и тоже побежал. Теперь он явственно услышал, как с противным свистом пролетают или с причавкиванием утыкаются в землю вражеские пули. В очередной раз пробежав с десяток-полтора метров он залег. Бойцы постепенно приближались к траншее. Егор стянул с плеч вещмешок: «Потом вернусь, заберу»,-по-хозяйски подумал он. И, больше не раздумывая, вскочил и изо всех сил понёсся к вражеской траншее, не забывая временами менять направление. Видимо, немцы тоже не ожидали такого маневра с его стороны: Егор уже почти добежал до траншеи, когда над головой веером прошла пулемётная очередь. Теперь он хорошо разглядел даже лица врагов и очередями заставил их, по крайней мере, скрыться в окопе. В это время его соседи тоже подбегали к траншее, раздались взрывы, автоматные очереди. И крики: кричали и наши, и немцы. Сцепились в схватке. Егор бежал вдоль бруствера и короткими очередями бил по врагам. Услышав чей-то отчаянный крик, он увидел, как здоровенный немец навалился на маленького худенького солдатика, и занёс длинный нож над ним. Егор спрыгнул на спину немца, и нажал на спусковой крючок. Выстрела он не услышал, но немец обмяк, нож медленно выпал из его ослабевшей руки. За ворот кшинели он сбросил убитого с солдата, помог ему встать, выскочил из траншеи и побежал дальше. Раздавались длинные свистки командиров, слышались команды: «»Занять траншеи, привести себя в порядок, о потерях - доложить». Егор быстро сбегал за вещмешком, по пути проверил спасённого им солдатика, выбрал позицию в траншее и начал быстро снаряжать диски. Прибежал сержант: «ну, ты как, солдат»?-спросил он. «Нормально»-ответил Егор. «Я смотрю, ты быстро привыкаешь, да и в бою вёл себя правильно. Бой-то первый?»- «Да, первый», -Егору стало даже приятно, что, оказывается, не один он на поле боя. И смотрят за тобой твои товарищи и командиры, готовы придти на помощь.

Так для Егора началась война.
Солдаты в только что занятых ими вражеских траншеях искали своих товарищей. Егора окликнул солдат из его  команды в эшелоне: «Ты здесь? А нас передали во второй взвод, вон, гляди, «Дегтяря» дали, солдат довольно погладил рукой тяжёлый ручной пулемёт Дегтярёва: «Конечно, не орудие, но работает безотказно Пойду, диски проверю, снаряжусь».- Он повернулся и, пригнувшись, побежал по траншее. На его спине висел автомат: «Смотри-ка»,-подумал Егор,- «и автомат оставил».
Очень захотелось пить. Егор нашарил на поясе флягу, отстегнул, отвинтил крышку, сделал пару небольших глотков. Полегчало. Рассвело окончательно, поэтому он осматривался, выискивая глазами соседей и ,перед собой, окопы врага. Впереди было подозрительно тихо. Сзади приполз солдат: «Патроны надо? бери». Егор взял пару пачек и гранату. Солдат пополз дальше. Полуобернувшись, он сказал: «Жди приказ, опять пойдём вперёд». Егор уже отметил про себя «опасные» места и внимательно их рассматривал: «Вон, двое рядом, аж касками стукаются».до немцев было метров двести. Егор перевёл автомат на одиночный огонь, поправил каску, поудобнее прижался к брустверу, прицелился. Немцам, видимо, было страшно, -они смотрели в сторону наших окопов, но стояли в траншее слишком близко друг от друга. Их головы, защищённые стальными касками, возвышались над бруствером. Егор плавно потянул спусковой крючок. Среди прочих шумов недавнего боя, его выстрел, практически, никто не услышал, или не обратил внимания. Немец положил голову в каске на землю. Второй растерянно смотрел на него, ещё не понимая, что происходит, но Егору этого хватило, чтобы сделать второй выстрел. Голова исчезла.
 Вскоре завязалась вялая перестрелка, а сзади заработали наши миномёты. Теперь, траншеи немцев скрылись в кустах разрывов.
С разных сторон нашей траншеи послышались свистки командиров взводов. Егор увидел, как зашевелились напряжённые спины товарищей и тоже, одним прыжком, выскочил из траншеи. Пошли, пошли! Бежали молча, и только перед самой немецкой траншеей раздалось многоголосое «Ура!», которое уже не стихало, а сливалось в один гул. Бежали, шли, стреляли. Из вражеской траншеи уже никто не стрелял: миномётчики поработали хорошо. Теперь уже взвода занимали третью с утра траншею.
К вечеру командир взвода обходил позиции. Егор с двумя солдатами, в том числе и спасённым им утром, устроились в окопе, развели на дне небольшой костерок, разогрели банку тушёнки, вскипятили воду в котелке и, разделив сухари, ели. Усталость, волнения пережитого дня, давали о себе знать. Хотелось лечь и заснуть. Солдаты уже начали дремать. Оглядев совсем молоденьких, уткнувших носы в ворот шинели, товарищей, Егор не позволил себе лечь, а, наоборот, посматривая по сторонам и через бруствер, чистил автомат, набивал диски. Закончив подготовку оружия, он пошёл по траншее, поговорил с опытными солдатами и вернулся к своим. К ним подошёл лейтенант и спросил: «Сколько вас»?- «здесь трое, в соседнем окопе ещё двое. Больше не знаю». Лейтенант сделал пометки карандашом в блокноте: «Отдыхать, спать по очереди, проверить оружие, патроны. Ты- старший. Отправь бойцов за боеприпасами на правый фланг. Окопы оборудовать. Немец может ночью пойти. Ваша задача стоять на месте. Без приказа не отходить. К ночи горячее подвезут. Отправишь человека с котелками. А может, и людей пришлют. Раненых много. Кого можно, отправили в санбат, лёгкие остались». И пошёл дальше. В сумерках Егор разбудил товарищей, поставил задачу. Они получили патроны, гранаты, принесли хлеб и воду. Кухня придёт только ночью. А под утро немцы открыли миномётный огонь, и пошли в атаку.
Бой продолжался весь день с переменным успехом. Два раза Егор с бойцами поднимались в контратаку и отходили по команде к теперь уже ставшими своими траншеям. В окоп пришли несколько солдат из других взводов, передали приказ: «по высотке и дотам откроют огонь пушки, после них по трём длинным свисткам- вперёд». Осмотрев позиции врага, Егор с солдатами наметили себе пути движения и ждали сигналов. Егор разглядел вражеский дот, указал на него бойцам: «Пойдём по свистку нискось». Там Егор разглядел низину, прикрытую сверху кустарником,- «От дота не видно, а мы довольно близко подойдём, а там посмотрим, гранатами забросаем».
Им, конечно, здорово повезло в этом бою: артиллеристы накрыли этот злосчастный дот. Когда раздались нетерпеливые трели свистков, Егор и несколько солдат, подоткнув полы шинелей за ремень, уже бежали к немецким позициям, к ним присоединились ещё несколько солдат с трёхлинейками с примкнутыми штыками. 

Крепость

В течение нескольких дней ползли, куда-то лезли, бежали, стреляли. Высотки. Ручьи, траншеи, речки. Бои, бои. Егор охрип, ночами мёрзли: шинели, телогрейка, портянки ,-всё было сырое. Огонь, практически, не разводили. Немцы по любому шороху, дымку, проблеску огонька сразу же открывали огонь из миномётов.
Лежа на мокрой, холодной, насквозь простреливаемой земле перед городом, носящем название «Крепость»  - Нейссе, пытался Егор вспомнить из лекций по истории, где это. Но видел перед собой реку, через которую надо переплыть, а в сыром тумане город с именем – «Крепость».  И понимал чисто по - солдатски – этот город- крепость им надо брать.
Командиры готовили солдат к переправе: объясняли, как переправляться. Это на учениях хорошо выглядит: есть бревна, плоты заранее изготовлены или самими бойцами, или саперами, а здесь…
Егор свернул шинель в скатку, завернул её в плащ-палатку, как на учениях, снял и свернул обмотки, остался в ботинках. Туда же, в узел, сложил вещмешок с запасом боеприпасов. Тут-то и пригодились артиллерийские ремни: подпоясав ремнём телогрейку, Егор сложил в подсумки диски к автомату, пару гранат. Портупея не давала сползать ремню. Еще подходя к реке, он прихватил кусок доски. Думал: «если что – обогреться», а оказалось – плыть. Перед рассветом командир взвода полушепотом сказал: «Пошли. Не разговаривать, не курить, не шуметь. Переправляться самостоятельно. На том берегу дойти, пока не обнаружат, а там окопаться». Бойцы вступили в ледяную воду. Поплыли. Кто как приспособился: кто на доске, кто вплавь. Егор опустил свою плащ-палатку, собранную в узел, на воду, проверил – держится, положил автомат сверху и, придерживая его одной рукой, поплыл, толкая узел перед собой. Да, плавать-то Егор так и не научился. Но плыл, держась за свой узел как за поплавок. Слышны были всплески воды – это где-то рядом в сумерках плыли на вражеский берег его новые товарищи.
Вдруг со стороны немцев взлетели вверх белые ракеты, ослепительным светом озаряя все вокруг. Сразу из полумрака стали отчетливо видны головы бойцов над водой. Немцы открыли шквальный огонь из пулеметов, затем застрочили автоматы. Над водой поднялись столбы воды от разрывов мин. Ракеты немцев слепили. Вода закипела от пуль. Где-то раздавались стоны и крики раненых. Кто-то молча уходил на дно. Но берег-то уже почти рядом. Поднапрягшись, Егор достал ногами дно реки и, помогая себе руками, рванулся к близкому берегу. Открыл огонь из автомата на бегу по пульсирующим огонькам впереди себя, быстро развернул плащ-палатку, вещмешок забросил за спину и побежал вперед, не останавливаясь и не глядя по сторонам. Он уже видел край немецкой траншеи, слышал рядом с собой чье-то тяжелое дыхание. Понял, наши рядом есть. Это придавало силы. И он вприпрыжку побежал к траншее. Да, так он не бегал с юности – это давным-давно: ему и товарищам было лет по пятнадцать, он на спор бегом догнал и поймал живого песца.
Егор на ходу достал гранату из подсумка, вырвал чеку и метнул в траншею. Раздался взрыв, послышались крики. А бойцы уже прыгали во вражеские траншеи. Захлебывались пулеметы, кругом кричали, хрипели. Лязгало железо, хрустели рвущиеся под ножами человеческие тела.
Бой закончился внезапно. Перестали стрелять!
Командиры собирали бойцов. Мы в немецкой траншее. Быстро расставили охранение. Начали вытаскивать тела убитых: и своих, и чужих. Собирали оружие. Считали боеприпасы.
Егор вспомнил про свои запасы: в вещмешке лежал запасной диск к автомату, полностью заряженный, и несколько пачек с патронами. Также, там лежала еще одна граната. Перезарядив диски, он расположился в траншее. Ждали команды. Впереди, метрах в ста, кирпичные дома, в которых засели немцы. Стало холодно, мокрая форма сохнуть не хотела. Начала пробирать дрожь. Где-то недалеко, как сумел сориентироваться Егор, остались его, практически сухие, обмотки, шинель, плащ-палатка. Хотелось есть, но сухари в кармане размокли, а банку тушенки открывать не хотелось, пока не прояснится обстановка. Поэтому, достав лопатку, он начал оборудовать сектор для стрельбы. Даже не имея опыта окопной войны, Егор понял, немцы сдаваться или отступать не собирались. Траншеи были хорошо укреплены: под ногами деревянные трапы, по которым можно спокойно ходить, сухо, стрелковые ячейки обшиты бревнами, уложены мешки с песком, оборудованы сектора обстрела – но только к реке, откуда наступающие и пришли. Назад ни стрелять, ни отходить немцы и не собирались. Пришлось подрыть себе сектор лопаткой, перетянуть несколько мешков с песком. Огляделся вокруг. Товарищи тоже оборудовали себе места для стрельбы. Через некоторое время со стороны немцев начали постреливать пулеметы. Пули ударялись о бруствер, искали людей. Егор приподнялся над бруствером, пригляделся: с чердака кирпичного трехэтажного дома, расположенного почти напротив его ячейки, строчил пулемет. В чердачном окне хорошо виднелся силуэт каски и плечо солдата с черным погоном. Он бил прицельно в сторону теперь уже нашей траншеи. Быстро оглядев, куда бьет пулеметчик, Егор увидел, по гребню траншеи ползут наши бойцы, один тащит на себе другого, раненого.
Не раздумывая, Егор уложил автомат на бруствер, поймал пулеметчика в прицел и дал короткую очередь. Хорошо было видно, как дернулся стрелок, как приподнялся, потянув на себя пулемет, и упал, навалившись на него всем телом. Наши уже втянули обоих солдат в траншею. По траншее бежал к Егору лейтенант: «Это ты его?», запыхаясь от быстрой ходьбы, спросил он. «Так точно, я»,-ответил Егор. «Как звать?»- «Егор». «Ты сам откуда будешь?»- очень заинтересованно спросил лейтенант, глядя на широкоскулое с узкими глазами лицо солдата. «Так, с Колымы»,-ответил Егор. Лейтенант понимающе сказал: «А-а-а..», но по его лицу было видно, что слово «Колыма» ему особо ни о чем не говорит. Одно ясно, что это очень далеко: «А стреляешь ты хорошо. Я доложу ротному, хороших стрелков мало, всё пополнение только из учебных полков. До войны оружия в руках и не держали, разве что в Осоавиахиме, и -то учебное».
Обстановка прояснилась быстро - немцы открыли минометный огонь, заревел за домами шестиствольный миномет (Егор слышал этот рев на полигоне – артиллеристов знакомили и с реактивным оружием, правда, издали показали и стрельнули-то раз, так, чтобы знали про такое). Через несколько минут стало ясно, что траншеи немцами хорошо пристреляны и надо перемещаться, чтобы не накрыли. Среди воя и свиста мин, разрывов, визга осколков наблюдатель крикнул так, что услышали в траншее все: «Идут!!!». Выглянув за бруствер, Егор увидел - немцы пошли в атаку. Шли в полный рост, без криков, стреляли из автоматов от живота. А минометы били и били по траншеям, не позволяя поднять головы и вести прицельный огонь.
Первая шеренга немцев приблизилась к траншее метров на пятьдесят, когда прозвучала, наконец, команда: «Огонь!»
Заработали пулеметы, сбивая шеренгу, зарокотали автоматы, когда из улиц выползли бронетранспортеры, а за ними и следующая шеренга наступающих.
Один бронетранспортер остановился и задымил сразу, после первого же выстрела приданной пехоте «сорокопятки». Егор видел её до переправы, но не видел, когда и как артиллеристы переправились. Из дымившего бронетранспортера выскочили несколько автоматчиков, которые также бежали за наступающей цепью. Но с башни бил прицельно крупнокалиберный пулемет. По броне щелкали пули - кто-то из бойцов видел эту картину и пытался снять пулеметчика. Второй бронетранспортер рванулся прямо по полю, его пулеметы секли непрерывно и он вот-вот должен был достичь траншеи, когда откуда-то сбоку вылетел черный дымный хвост и ударил в бронетранспортер - тот рассыпал вокруг яркие брызги искр и загорелся. (Бойцы еще не знали, что есть «Панцерфаусты», предназначенные для борьбы с танками. И они уже взяты в качестве трофеев. И осваивают их наши солдаты довольно успешно).
Сколько времени длился бой, Егор точно вспомнить не мог.
Немцы поднимались несколько раз. Появились танки. К обеду замолчала «сорокопятка», мужественно сдерживавшая атаки бронетехники. Перед ней горел танк  и два бронетранспортера. В одной из контратак немцы ввалились в траншеи и опять завязался яростный ближний рукопашный бой. Стоны, крики, беспорядочная стрельба очередями и одиночными. Редкие взрывы гранат. Порой Егору казалось, что он совсем один куда-то бежит, стреляет. В траншеях только убитые. И в этой неразберихе вдруг возникает чье-то лицо, серая шинель или гимнастерка, и он уже не один. Сошлись несколько бойцов в одной траншее. Оглядываются - где наши, где немцы. Патронов мало, гранат – одна на всех. Слышна в отдалении немецкая речь. Идут по траншеям. Прислушались. Нет наших. Впереди город, до реки тоже метров двести открытой местности. Не дойти, не добежать. Положат. Не сговариваясь, поснимали шинели, телогрейки. Патроны посчитали, поделили. Видят, как немцы идут в рост,даже не пригибаясь, по траншеям. До них метров тридцать. Кто-то крикнул, поднимаясь на бруствер: «Пошли!» И встали. В рост. И к траншее бегом, стреляя на ходу одиночными. В траншею сверху. В ход пошли приклады, ножи. Единственная граната взорвалась. Немцы не ожидали такой яростной атаки. Стреляли наугад. От реки вдруг раздались крики «Ура». Это поднимались в атаку бойцы их роты.
Бой был коротким. И вновь траншеи наши. Собрались вновь. Собирали оружие, боеприпасы по всем траншеям. Теперь командовал обороной сержант. Офицеров не было. Их взводный, видимо, погиб. Кто-то из бойцов видел, как он упал при атаке под пулеметным огнем. К ночи с другого берега переправилась рота. С ней переправился и капитан, командир роты. Он привел пополнение, новенькие принесли с собой боеприпасы и термосы с едой.
Кто-то дремал. Ротный обходил позиции, расставлял солдат для ведения обороны. В пополнении вновь были молодые необстрелянные бойцы. Егору под начало тоже оставили двух новобранцев. Это были совсем юные ребята из бывших оккупированных областей. Армейского опыта у них было всего лишь пара месяцев в запасном полку. И вооружены они были трехлинейками.  Показав молодым бойцам их место в обороне, Егор прошел по траншее. Оглядел дома, в которых засели немцы. Еще вечером, в предвечерних сумерках, ему бросилось в глаза, что немцы устанавливали на треноге крупнокалиберный пулемет. А потом он его уже не видел. «Ну не мог же он просто исчезнуть», - думал Егор, - «Где-то спрятали. Надо найти». Он подошел к сержанту. Тот, выслушал Егора, и, как более опытный, взял бинокль и пошел с Егором осматривать немецкие позиции. И они после долгих усилий увидели этот пулемет. Его немцы установили за каменной кладкой сарая, затянули маскировочной сеткой. Снаружи вся конструкция пулемета сливалась с постройками сарая. Не найти. А позиция очень удобная. Пали во всю – легкий кустарник закрывает не только саму позицию, но и прикроет качающимися ветками пламя от ствола. Смерть. Егор сказал сержанту: «Там у меня бойцы с винтовками. Разреши пальнуть. В пулеметчика-то я должен попасть». Доложили командиру роты. Выслушав бойцов, он согласился. Согласовав порядок выполнения задачи, ротный сказал: «Должно получиться. Не промахнись, красноармеец, а-то людей зазря положим. Пулемет заткнешь, я сразу людей поднимаю. Идем во вторую траншею. Это уже приказ».
Перед рассветом сержант с двумя бойцами выскочили из траншеи и короткими перебежками изобразили движение вдоль траншеи. Вначале открыли огонь вражеские наблюдатели. Наконец, не выдержал пулеметчик. Громко и отчетливо заработал пулемет. Он прошивал темноту трассами. Прицелившись, Егор нажал на спусковой крючок. Пулемет захлебнулся.
И сразу встали бойцы. Бежали молча, пригибаясь, стараясь не нарушать сомнительную тишину. И уже перед самыми траншеями побросав шинели на проволоку, и, проскакивая заграждения, закричали: «Ура»!. И опять в предрассветных сумерках сошлись в ближнем бою. Теперь уже не страшны минометы, теперь только выбить врага из его же траншей.
И выбили. Теперь уже закрепились со знанием дела. Перешли к обороне. Город с ходу взять не удалось.
Так и держались еще двое суток. Вставали не раз - немцы прижимали к земле пулеметами, патронов не жалели. Били по ним минометами - земля вставала дыбом. Но каждый знал -  все-равно возьмем.
 И вставали, вставали, вставали… . немцы уперлись. В обороне-то, да на подготовленных позициях.
Наши подтягивали подкрепление. Подошли танки. Город обходили с разных сторон. Но взять в лоб не получалось.
Егор все-таки сумел сходить к реке - его послали привести подводу с боеприпасами. Он добрался до реки. Нашел подводу с ящиками, возле которой сидели два, явно не строевых, ездовых, переправивших подводы с боеприпасами на этот берег. Приняв подводу, Егор отправился к своим траншеям. По пути он нашел и свою плащ-палатку с завернутой в нее шинелью. Быстро переоделся: в сырой телогрейке было очень неуютно. Надев шинель, он сразу же зацепил крючками полы шинели на ремень, чтобы не мешали при ходьбе.
Чем ближе подходил Егор к траншеям, тем неохотнее шла лошадь, тащившая подводу. Эти подводы наши отбили еще на другом берегу. Лошади были хорошие, откормленные. Тащили хорошо, но к звукам стрельбы и разрывам не привыкшие.
Егор накинул на голову лошади свою телогрейку, чтобы она не так реагировала на громкие звуки стрельбы, и повел ее, почти обнимая за голову. Так они и добрались до наших постов. Егор передал подводу постовым и перебежками уже побежал в свою траншею.
Затем было еще два дня непрерывных боев.
На фронте что-то назревало. Но солдату это было не известно.
Каждый день после удачных и неудачных атак их рота отходила назад в траншеи, ставшие уже родными. После каждого минометного и артиллерийского обстрела приходилось восстанавливать траншеи. Солдатам работы хватало.

Разведка боем

Егор не раз потом вспоминал, как новый командир взвода, только утром прибывший в часть взамен убитого, построил взвод и объявил: «Скоро наступление. Город будет брать с севера наш полк. Предстоят уличные бои. Нас поддержат танки. Сегодня ночью садимся на броню, врываемся в город. Атакуем и двигаемся вглубь, пока не остановимся. Прикрываем танки от «Панцерфаустов». Нас поддержит артиллерия».
К ночи пехоту вывели из траншей, пройдя немного, в роще наткнулись на танки. На броне у некоторых уже сидели солдаты из других подразделений.
Только потом, через много лет, из воспоминаний маршала Конева И.С. Егор узнает, что для проведения операции были собраны роты от каждого соединения для проведения разведки боем. Уж очень крепка была оборона врага, а времени на ее изучение было мало.
По сигналу танки взревели и резко рванули с места. Трясло ужасно. Но танки мчались в темноту, ревя моторами и вселяя в солдат уверенность в своей мощи. Повесив автомат на шею, Егор обеими руками держался за скобу, только, чтобы не свалиться с танка.
Вот уже танки влетели на окраину города. Раздались свистки командиров, команды: «Спешиться. Вперед». Раздавались дружные крики: «Ура!», затем замирали, глохли в звуках выстрелов, разрывов, реве танковых моторов. Роты выходили на улицы городка. Немцы оборонялись яростно. Каждый дом, действительно, становился крепостью. Горело все, что могло гореть, пехота цеплялась за каждый выступ, за каждый дом, забор. Егор потерял счёт времени. Горели танки. Падали люди. Но упрямо лезли вперед. Медленно продвигаясь вдоль мощёной булыжником улице, Егор с товарищами, выскочили на небольшую площадь, на которой стоял высокий, с башней, костёл. И с башни по наступающим били непрерывно два пулемёта. Перед костёлом уже лежали тела убитых солдат. Проскочить или обойти шансов не было никаких. Среди наступающих Егор заметил корректировщиков огня с рациями, сделав несколько попыток проскочить к костёлу, Егор, прячась за выступы стен домов, отошел к другой группе бойцов. «Там, за нами пушку катили. Кто видел, живы они» ? «Да, метров триста»,- сказал один из бойцов. «Беги, зови сюда»,-Егор осмотрел площадь, и как артиллерист, наметил позицию для орудия. Вскоре прикатили солдаты орудие: это была родная 76-миллиметровая пушка. Расчет был опытный, артиллеристы спросили, что надо, и уже через пару минут прянул первый выстрел. В надстройке снаряд взорвался, пулемёт заглох. Солдаты тут же побежали через площадь, стреляя на ходу.
Из окон подвала и первого этажа засевшие в кирхе немцы, открыли огонь. Но подобравшиеся под стены солдаты уже забрасывали в окна гранаты. Вскоре ворвались внутрь и покончили с группой оборонявшихся. Сразу же наверх побежал наш солдат с ручным пулемётом, чтобы поддержать огнём наступающие цепи.
Напор был настолько сильным, что немцы начали отступать. В пригороде, в последних домах немцы засели основательно. Между пригородом и городскими постройками было поле. И немцы, и наши понимали, что по этому полю надо идти.
Немцы контратаковали. Наши атаковали И так, с переменным успехом до полудня.
Залегли. Ротный, лежа где-то в траншее, и в трубку, и голосом - матом, то есть, кричал им: « Кто из офицеров живой, поднять людей. Это Приказ!». Но и офицеров уже не было в строю. Юные сержанты пытались поднять обессиленную, обескровленную роту.
Солдаты и сами понимали - встать, и идти как можно дальше… Здесь, на ровном как стол поле накроют минами, постреляют из пулеметов. Танки в прикрытии уже отвоевали. Нет их. И рота вновь вставала и с остервенением шла вперед.
К ночи остатки роты отвели назад в траншеи. Свою задачу по выявлению вражеских огнвых точек они выполнили сполна. Корректировщики тоже делали своё дело.
В Боевом донесении полка так и было отражено - Разведка боем силами роты 1 стрелкового батальона. . . прошла успешно.
Через два дня ценой невероятных усилий их полк вошел в город.
Через два дня после взятия города полк, остановился на отдых. Принимали пополнение, устроили помывку личного состава. Проходили плановые занятия с личным составом. Учитывая, что немецкие части находились в движении – кто в окружении, и пытался прорваться на запад, кто стоял в обороне, подразделения готовились к боям.

Снайпер

  Егор со своими двумя товарищами из предыдущего молодого пополнения, определенными командиром под его начало, готовили позиции для стрельбы.
Да, именно в один из дней боев за город ротный сам подошел к Егору и сказал: « Я слышал, что вы, якуты, хорошие охотники. Предлагаю тебе, пока мы в обороне, заняться снайперской подготовкой, да и солдат натаскать». Егор согласился. Именно поэтому два бойца стали его помощниками.
Они втроем обходили позиции роты, изучали местность, высматривали огневые точки врага. Егор отмечал карандашом в блокноте цели, расстояния до них, координаты, наносил на карту-двухвёрстку.  Как-то, высмотрев днем огневую точку, приготовил свою позицию: расчистил с бойцами площадку для пулемета, установил пулемет «Максим», пристрелял под шум канонады, навел на щель огневой точки, как следует замаскировал- с двух шагов не найти. А ночью отправил одного из помощников «пошуметь» перед дотом. Солдат сползал под проволоку, натянул верёвку и начал раскачивать: банки гремят, ветки кустарника качаются. Немцы, услышав шум, открыли огонь из дота, что и требовалось:  пламя от ствола ярко освещало амбразуру: сверив прицел,  Егор дал длинную очередь из пулемета. Дот замолк. Вместе с помощниками тут же сняли и унесли в укрытие «Максим».
Перед рассветом Егор со своей позиции осматривал местность. Немцы отошли в лес. Время от времени рявкали минометы и мины, практически не нанося урона, рвались в поле.
Батальон приготовился к отражению натиска противника.
Немцы долго не заставили себя ждать. Началась атака.
Вперед пошли танки: несколько легких и несколько «Тигров».
Сзади раздались громкие выстрелы-это открыли огонь полевые пушки. Егор с радостным волнением отметил – свои.
Из леса вновь выкатились бронетранспортеры. Из них высыпала пехота. Из леса также шли шеренги солдат. Шли решительно, на прорыв.
Загорелся бой.
Теперь было ясно – не дрогнем. И не выпустим.
Немцы несколько раз поднимались, но их каждый раз отбрасывали назад, к лесу.
К вечеру бой затих. Но было ясно, что немцы не остановятся. Вновь пойдут.
Тем не менее, жизнь продолжалась.
Раздавали боеприпасы, пришла кухня. Пахло кашей. На позициях царил порядок.
Изредка раздавались одиночные выстрелы, но оказалось, что это просто стреляют наблюдатели и боевое охранение.
Егор дремал в окопчике, который успел оборудовать, когда к нему подбежал посыльный: «Тебя к ротному»,-сказал он и побежал дальше по траншее.
Егор осмотрелся, взял автомат и побежал по траншее к командирскому окопу.
Ротный не стал слушать доклад, махнул рукой и сразу приступил к делу:
«Где-то снайпер сидит, уже двоих положил. Слышать - слышим, видеть – не видим. Надо найти и сбить. Там снайпера из батальона уже ползают, ищут», -капитан махнул рукой куда-то в сторону.
Егор уточнил, где и в какое время снайпер застрелил наших бойцов, прошел по позициям, в сектор, где уже работали снайпера из других батальонов, он не пошел. Каждый делает свою работу.
Осматривая позиции противника, Егор не видел следов перехода через позиции. Значит, сидит давно, наверное, не один. Вернувшись в роту, он позвал своих помощников и поставил перед ними задачу: искать следы перехода через позиции. Ребята ушли, а Егор пошел к разведчикам, уж те-то, точно, что-то должны были видеть. Придя к разведчикам, он расспрашивал их об обстановке. Командир разведгруппы сказал ему, что, когда они ползли назад, их обстреляли из пулеметов, и, кажется, были винтовочные выстрелы. Однако, учитывая близость позиций, установить точно, откуда били, не удалось. Указал места, где группа уходила в лес и откуда возвращалась.
Теперь уже тщательно осматривая местность, Егор разглядел густой кустарник, стволы деревьев, вывернутые взрывами, несколько высоких и объемных деревьев вроде дуба, в кронах которых вполне могли сидеть «кукушки», снайпера врага.
Стало темнеть. Последние лучи солнца осветили опушку леса и вытянули черно-синие тени от деревьев по свежей траве, пробивавшейся из-под вывороченной снарядами и минами, вспоротой пулеметными очередями земли. И по этой свежей траве покачивались некоторое время тени от крон могучих деревьев, но что-то было не так. Что-то насторожило солдата, родившегося и выросшего в тайге. Или показалось, или действительно это что-то было. На одной из теней в кроне не было заметно качания ветвей.
Но солнце быстро село и сразу же стало темно. Егор мысленно прочертил взглядом по тени до самого дерева. До дерева было метров четыреста, а перед ним ровная местнось, подернутая зеленой травой: для стрельбы по нашим выцветшим гимнастеркам – идеально.
Егор заметил точку, с которой всё это увидел, передал наблюдателю ориентир и попросил посмотреть, вдруг оттуда будет хотя бы один выстрел. А сам пошел к себе в траншею, готовиться.
Пока продвигался по траншее, он анализировал и слова разведчика, сопоставлял ориентиры и места прохода. И , подходя к ротному на доклад, уже был уверен, он не ошибся, немец именно там.
После доклада командиру, уяснив, что ночью они не атакуют, а ждут рассвета, Егор сказал, что пойдет на позицию, караулить немца. Если там снайпер – много людей положит, а если пулеметчик – то… . Помолчали, так как обоим было ясно, что это за «то»…
И Егор  взял одного помощника, винтовку и быстро пошел по траншее.
Придя на позицию, спросил у наблюдателя, видел ли тот чего, на что солдат ответил, что ему показалось, будто мелькнуло что-то вроде огонька в стороне деревьев, моргнуло и пропало, но точно не уверен.
Зато теперь уверенность у Егора укрепилась. В той стороне курили и огонёк прятали или в руке, или в рукаве..
Под утро и Егор, и помощник во все глаза, непрерывно всматривались кроны деревьев.
И в первых лучах солнца, при полном отсутствии ветра одна из веток слегка качнулась, еле заметно. В бинокль это было видно хорошо. Егор прицелился, попробовал рассчитать положение снайпера. Когда он приготовился к выстрелу, кивнул головой помощнику, мол, давай. Тот на прикладе автомата приподнял над бруствером каску и пошел вдоль траншеи, изредка приостанавливаясь, затем подтолкнул к каске свёрнутую шинель. Издали это должно было изображать ползущего вдоль бруствера солдата. Раздался выстрел, громкий в утренней тишине, и тут же грянул второй. Егор заметил и шевеление в кроне, и резко вздрогнувшую листву, и нажал на спусковой крючок. Закачались тревожно ветки, и стало видно, как сквозь листву зачернел ствол винтовки, видимо, сорвавшейся с рук снайпера. Раздались пулеметные очереди, над головой Егора пронеслись веером пули, разбрызгивая землю и щепки от рубашки покрытия траншеи. Послышались одиночные выстрелы от наших траншей, заработали пулеметы.
Началась перестрелка. Но от деревьев больше никто не стрелял.
Когда стрельба стихла, разведчики сползали к деревьям. В кроне, подвязанный ремнями, был обнаружен убитый Егором немецкий снайпер. Его винтовка зацепилась ремнем за ветки. Замеченные пулеметные точки врага также были нанесены на карту. Но Егор об этом не знал. едва он вернулся в свой окоп, началась артподготовка. Сзади завыли «Катюши», и летящие снаряды рвали землю, валили деревья, сметая вражеские орудия, сжигая танки.
Когда взлетела ракета, раздались свистки командиров. Пехота пошла в атаку.
Кольцо вокруг немцев замыкалось. В этом Черном лесу немцев окружили.
Уйти не дали. Бои шли еще двое суток.
И вот наступила тишина. Не стрелял никто. В лесу глохли танки и бронетранспортеры.
Из леса выходили солдаты с поднятыми вверх автоматами и винтовками.
Бросали их на полянках, окруженных нашими бойцами, поднимали руки и отходили в сторону. Их обыскивали разведчики, вытряхивая из карманов шинелей патроны, даже гранаты.
На землю летели ножи, компасы, часы. Немецкие офицеры держались отдельно от своих солдат, еще час назад беспрекословно исполнявших их приказы, одергивали кителя, поправляли ремни. Но были и такие, кто стрелялся в зарослях, не выйдя к победителям.
Вот так, даже прозаично, как показалось Егору, заканчивалась мировая война.


Но на отдыхе полк стоял недолго. Шла каждодневная работа. Роты учились взаимодействовать в бою. Вновь готовились к уличным боям, занимались строевой подготовкой. Все шло по расписанию.
Егор отдыхал после ночного дежурства на переднем крае: наблюдение за пулемётными расчётами и пулемётные «дуэли» продолжались.  Вдруг раздались разрывы мин и снарядов. Схватив автомат, он бросился в траншею. На позиции батальона наступали немцы. От леса шли танки, за ними перебежками двигалась пехота. По полю двигались бронетранспортеры. По позициям полка били минометы и пушки. Танки вели огонь на ходу. Поле заволокло дымом. Немцев было много. Они явно шли на прорыв. Организованный огонь из траншей их не останавливал. Заговорили орудия. Горели танки и бронетранспортеры. А лес выталкивал из себя все новые и новые волны вражеской пехоты.
Огонь немецкой артиллерии не ослабевал. Из рощи били и били по нашим позициям орудия и минометы. Через несколько часов огонь батальона начал стихать. Заканчивались боеприпасы. Штаб полка пытался вызвать подкрепление.
Егора вновь позвал командир роты: «Ты ведь уже ходил к реке за боеприпасами»,-спросил он. Егор ответил, что ходил.  «Возьми пару бойцов и иди к реке. Если через час, максимум полтора ты не привезешь хотя бы патронов, не устоим». «Есть»,-Егор бегом бросился к позициям, где его бойцы отстреливались от наседавших немцев. Сержанту, сидевшему в траншее рядом, Егор сказал, что получил приказ идти за патронами к реке, отдал ему запасной диск, и с двумя бойцами побежал к реке.
Вокруг уже во всю гремел бой. Не совсем было ясно, кто где находится, но, ориентируясь по звукам стрельбы, солдаты добрались до реки. Здесь также ездовые охраняли подводы с боеприпасами. Егор подбежал к ним, сказал, что он из полка. На берегу звуки боя не были такими устрашающими. Поэтому старшине, который отпускал боеприпасы, пришлось объяснять еще раз, кто они и что тут делают. Им передали две подводы с ящиками, в которых были автоматные и винтовочные патроны, гранаты. Получив подводы, Егор повел лошадь под уздцы, вторую лошадь повел один из бойцов, а третий пошел рядом, на ходу заряжая автоматный диск. Стрельба становилась все отчетливей. Где-то кричали «Ура!», где-то взрывались снаряды. Егор уже бежал, тянул лошадь за уздечку за собой.  Ведь там нет патронов. Лошади вздрагивали при каждом близком разрыве. Перейдя линию траншей, Егор пытался сориентироваться, где идет бой. Но бой шел везде. Вдруг Егор увидел нескольких бойцов из подкрепления, которые бежали следом за ними. Вмиг сообразив, он окликнул их, и, когда они подбежали, на каждого возложил по ящику с патронами или гранатами. Взял сам ящик с гранатами и побежал к позициям, с которых не так давно уходил. В траншеях находились бойцы. Его и пополнение увидели. Помогли разобрать боеприпасы. Какой-то лейтенант сказал, что забирает солдат. Они побежали вперед. Егор поспешил вернуться за второй подводой. Ведя лошадь под уздцы, он подогнал подводу ближе и его помощники, скинув ящики, потащили их по траншеям. Егор развернул подводу и помчался за патронами вновь. По пути он увидел краем глаза первую подводу: в нее попала мина. Подводу разворотило, лошадь лежала рядом.
Егор добрался до реки в этот раз быстрее. Вновь у старшины получил подводы с патронами  и бегом помчался назад. В этот раз все шло как надо. Но вдруг он увидел немцев, вылезающих из первой траншеи. Раздумывать было некогда. Егор бросил гранату, а сам попытался спрятать лошадей. Но это оказалось не так просто. Но его ждали наши автоматчики. Увидев немцев, бойцы быстро выдвинулись вперед и уничтожили немцев. Путь был свободен. Вместе они доставили боеприпасы к окруженному батальону.
Егор ходил за боеприпасами в этот день еще не раз.
Уже точно знал, где провести лошадей, чтобы подводы не застревали. И шел один.
Люди нужны были в обороне.
Именно за этот бой, длившийся сутки, Егор был представлен к награде.
Были потом еще бои.
И в Польше, и в Чехословакии. Там войну и закончил. Под городом Градец – Кралове.
А сколько радости было, когда объявили по войскам о капитуляции фашистской Германии. Мы уже успели порадоваться, что война закончилась.
Группа армий «Центр» - пыталась на уйти на запад.
И опять подняли, посадили на броню и в Прагу- нет, уже не брать, прикрыть и немцев выгнать-. Выгнали. В поля под Черными Лесами. 
В пылу последних дней войны дважды попадали в окружение. Немецкие войска рвались на запад, не считаясь ни с чем. Через много лет Егор узнал, что прорывалась элита – в том числе и дивизия «Ваффен СС».
Из этих дней в памяти всплывали иногда не связанные отрывки событий. Вспоминалось как-то: в окружении (!), а было числа 6 мая, командир роты капитан Белов перед боем, проходя по траншеям, сказал: «Ребята, поднимаемся, атакуем. Идем, пока не прорвемся! Или не положат».
Как взлетала ракета в сером предрассветном небе, Егор не видел.  Издали видел, как вскинув автомат над головой, поднялся ротный, за ним уже, примкнув штыки к винтовкам, поднималось бойцы из пополнения. Он тоже вскочил.  Пошли. Немец пулеметами стелет - пуль не слышно, просто ложатся. Стена! Бьют так, что ясно -  не пройдем. Ложимся. Страшно. Капитан сзади откуда-то кричит: «Вставай, вперед!...»  Куда?  Не видно, кто рядом, бойцы лежат, кто-то кричит, кто-то молча.   Крикнул… В ответ - тишина. «Неужели всех, неужели я совсем один?» , - подумал солдат и услышал как его кто-то окликнул.. Огляделся – незнакомый сержант подзывал бойцов.
Егор подполз к нему. «Живой я. Готов к атаке!». Сержант громко кричал, собирая бойцов, видимо, был контужен. Собралось их под обстрелом человек семь.
Осмотрелись. Впереди пулеметы, но по ложбинкам, воронкам от мин можно пройти. И пошли перебежками. Друг друга прикрывали. Подойдя к вражеским траншеям метров на сто, встали в рост. Кто-то кричал «Ура!», кто-то просто кричал, подгоняя себя криком.»  . Страх пропал. Бежали, стреляли. А навстречу уже неслось слаженное «Ура-а-а!». Прорвались.
Немцы бросали оружие, поднимали вверх руки.
Некоторые пытались отстреливаться, но исход боя был ясен.
Еще несколько дней гнали немцев по лесам
 А лес, действительно был черным: плотный, кроны деревьев сходились над головой. В нем было прохладно и сумрачно.
Отступающие немцы прятались в корнях. Мелкие хуторки, разбросанные в лесу, использовали для обороны.
Уже числа девятого-десятого батальон столкнулся в ночном бою с очень упорным сопротивлением врага. Бой шел всю ночь, а продвинуться не могли вглубь леса. На помощь подошла минометная батарея. И теперь Егор со стороны наблюдал, как мины ложатся между деревьями, поднимая землю, выворачивая корни.
И опять атаки, атаки, атаки.
А потом тишина. Из зарослей кричали, размахивали белой тряпкой, привязанной к ветке.
Неужели сдаются7
Пленных Егор уже видел, но в колоннах, под конвоем. А тут- сами брали.
Сдавались немцы. Но среди них мелькали солдаты с шевронами «РОА». Бывшие наши. Они отстреливались до последнего патрона. У кого-то из них хватало духу выстрелить в себя. А кто-то, расстреляв весь боезапас, бросался на бойцов прикладом наперевес, или со штыком.
После боя всех пленных начали собирать в строй: немцы – отдельно, «власовцы» - отдельно.
Пленных немцев построили и прибывший конвой повел их к дороге.
Разбираться с «власовцами» приехали офицеры из разведки, «Смерша», охраняла их комендантская рота.
 Впечатление было удручающее. Солдаты между собой пытались говорить о пленных «наших», но и язык не поворачивался назвать их «нашими». Они бились до конца. Кто-то пытался с ними разговаривать, несмотря на грозные окрики бойцов комендантской роты.
Егор тоже подошел к колонне, увидев пленных, видимо, из Средней Азии.  На вопросы они не отвечали, молча, опустив головы, смотрели в землю.
Люди без родины, и уже без имен. Молчали. К вечеру батальон построили и пошли на отдых. Проходя мимо колонны пленных, Егор краем глаза видел, как возле палаток ставили столы, садились на поставленные стулья офицеры. Трибунал.
Батальон в колонне шел в ночь. Ночью вновь раздались орудийные выстрелы. Раздался рев моторов. Танки. Батальон, шедший в колонне впереди, не выдержал. Побежал.
Бойцы ложились в цепь. Стреляя поверх голов бегущих.
А из леса волнами выходили немцы, стреляя на ходу.
Командиры быстро навели порядок и беспорядочная стрельба перешла в организованную, хоть и вынужденную, оборону.
«Не отступать. Не выпустить немцев»,- командиры носились перед окапывающимися бойцами.


Конец войне

Немцев вывели в поле. Они сидели на травке в большинстве своем, молча.
Кто сидел, понуро глядя в землю, кто нервно курил, кто-то плакал. Теперь они в плену.
Для них-то война уже закончилась. Подъехали полевые кухни и, по чьему-то приказу, начали кормить….. немцев.
Через некоторое время зазвучали команды. Батальоны строились для выхода в районы дислокации. Шли пешим маршем. По графику – привалы, по времени питание. Уже командиры приказывали заправиться, подобрать полы шинелей. Затем, на одном из привалов уже по команде чистили оружие. Бойцов распределяли по нарядам и караулам. Замполиты зачитывали вслух перед строем планы политзанятий. Начиналась боевая жизнь мирного времени.
К ночи был объявлен привал. Было выставлено охранение. Всем остальным – ужин и отдых.
С утра марш километров на пятнадцать. Опять построение. И размещение по населенным пунктам побатальонно. Первый батальон и остался для размещения первый.
Деревня Туня в Средней Чехии. Егору понравилось название деревушки, ведь на родном языке это название звучало как «место закидывания невода». «Значит, должна быть река, будет время, разведаем, рыбки половим. Всё не концентрат». Несколько десятков кирпичных, с красными крышами, уютных, не тронутых войной домов. Гуляют утки, гуси. Где-то блеют овцы, негромко как-то хрюкают свиньи. Мирная жизнь.
Сразу бросилось в глаза, что их, красноармейцев, здесь не боятся. Женщины и девушки из деревни несли молоко, яйца, копчености.
Тем не менее, в самой деревне, в одном из домов на окраине расположился только штаб батальона. Бойцы ставили палатки, сгружая их из подошедших грузовиков. В ряд поставили полевые кухни, готовя горячее для всех рот. Несколько молодых красноармейцев, прибывших в батальон уже в первых числах мая, под руководством сержанта расчищали место для строевых занятий. Бойцы стирались, мылись, чистили и зашивали одежду. Интенданты проводили проверку амуниции и оружия, закрепленных за бойцами. На всякий случай были подготовлены позиции – вокруг по лесам бродили остатки немецких частей, власовцев. По району непрерывно ходили на зачистку взвода, изредка приводя пленных, которых затем отправляли то в Неханице , то в Градец-Кралове , то еще куда.
На занятиях по строевой подготовке оттачивали «жуковский» строевой шаг, ходили с песнями. Теперь каждый вечер поротно «гуляли» по плацу с песнями и деревенские жители, особенно, дети, с удовольствием смотрели на ровные шеренги солдат, поющих незнакомые, но бодрые песни,
Егор вместе с полком ушел из маленькой чешской деревушки Туня 31 мая 1945 года.
Пошли домой - Австрия, красиво, почти мир, мелкие перестрелки с оставшимися врагами. Бои местного значения.
В Вене стояли недолго. Запомнилась брусчатка, красота дворцов австрийской империи. На экскурсии их все-таки сводили. Там впервые Егор попробовал кофе. Очень интересно ему было смотреть, как его готовят в местных уцелевших кофейнях.
Полк направили дальше.
Венгрия, Румыния.

А эшелоны уже шли на Восток, увозя Егора на Дальний Восток, где должна была закончиться Мировая война.

***
Егор Максимович готовился к уроку мужества. Его пригласили в школу, где учились внуки. Конечно, скоро первое сентября. Поэтому, Егор Максимович обдумывал, как он выйдет к детям, о чём будет говорить. Гладил парадный костюм, чистил медали и Орден «Отечественной войны». Прикрепил к кителю награды. Да, так будет хорошо! И тут его внимание привлек непривычно тревожный суровый голос диктора: «Правительственное заявление!  В связи с тем, что президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев не может выполнять свои обязанности из-за ухудшившегося здоровья. В СССР объявлено Чрезвычайное положение.. Создан Государственный комитет по чрезвычайному положению Власть переходит к ГКЧП. В состав ГКЧП вошли : вице-президент СССР Геннадий Янаев, министр обороны Дмитрий Язов, председатель КГБ Владимир Крючков, министр внутренних дел Борис Пуго»…
В душу закралась тревога: «Неужели опять»?
Вслушавшись к голосу диктора, он понял- это не война, но от понимания этого, легче не стало, кажется, попытка сменить власть..
    . Взволнованный услышанным, Егор Максимович пошёл в комнату, где обычно отдыхал после обеда, включил телевизор. Вначале телевизор показывал перекошенные рамки, шуршал помехами, наконец, зажёгся экран и диктор центрального телевидения Кочергин поставленным голосом зачитал правительственное сообщение о переходе власти в стране к ГКЧП.
    . Обрывками мелькнули кадры, сопровождавшиеся краткими комментариями корреспондентов. Танки вошли в Москву, заняв позиции у здания Верховного Совета РСФСР (Белого дома), на улицах и площадях.
    . Из всех новостей стало ясно, что  с ГКЧП многие не согласны. Егор Максимович тоже про себя отметил, что насильственное свержение власти до добра не доведёт.
    . Три дня по радио и телевидению шли тревожные сообщения. В Москве навстречу танкам вышли гражданские мирные люди.
    . 20 августа в Москве продолжалось сопротивление. Вокруг Белого дома скопились тысячи граждан, выступавших против захвата власти.
    . Борис Ельцин, президент РСФСР, публично выступил с бронетранспортера  перед мирными гражданами и к 21 августа ситуация в Москве изменилась. Некоторые воинские части отказались подчиняться приказам путчистов. У Белого дома произошел трагический инцидент: трое протестующих погибли. К утру стало ясно, что путч провалился. Члены ГКЧП начали покидать свои посты, некоторые пытались скрыться или покончить с собой. Власть перешла к сторонникам реформ. Стало известно, что18 августа 1991 года Михаил Горбачев,- Президент Советского Союза был помещен под «домашний арест» в Форосе  в Крыму.

После того как стало ясно, что  августовский путч завершился провалом, все участники ГКЧП были арестованы. Геннадий Янаев, Владимир Крючков, Дмитрий Язов,и другие организаторы переворота предстали перед следствием. Борис Пуго, министр внутренних дел покончил с собой еще до задержания.
Уже 23 августа 1991 года Борис Ельцин подписал указ о приостановке деятельности Коммунистической партии на территории РСФСР, а позже добился ее фактической ликвидации.
Егор Максимович искренне не понимал, что происходит со страной. Встречаясь со своими старыми товарищами, они, коммунисты и беспартийные, искренне были возмущены этим: «Я в сорок втором под Сталинградом в партию вступал и в бой бойцов поднимал-«Коммунисты, аперёд!»,- волновался профессор педагогики, с которым Егор в сорок первом одними из первых пришли в военкомат.,- а в сорок третьем будущий профессор был комиссован из действующей армии в связи с тяжёлым ранением. Они прекрасно понимали, что ликвидация «руководящей и направляющей силы общества» ослабит и общество и страну, может привести к её развалу. Да, они, солдаты мировой войны прекрасно понимали как обрадуется откровенно враждебный Запад утрате силы великой державы, утрате идеологии. Егор Максимович как-то сказал своим товарищам: «У нас землю из-под ног вырвали, не упасть бы!».
К величайшему сожалению, они оказались правы. После провала ГКЧП союзные республики начали выходить из состава Союза. В декабре 1991 года была подписана Беловежская декларация, юридически зафиксировавшая роспуск СССР.  И это несмотря на то, что в марте страна голосовала на референдуме за сохранение Союза. Голос народа никто тогда не услышал.
***
Егор Максимович очень переживал за происходящее в стране.Он стал хмурым, рассеянным. А тут ещё и здоровье начало давать сбои.
Декабрь, мороз, темень. Он возвращался домой с одной из встреч со старыми друзьями: да и собирались они по грустному поводу: умер профессор-сердце не выдержало нагрузки переживаний последних месяцев. За последние полгода ушли многие из друзей: старые раны, потрясения в стране вырывали из строя одного за другим.
Уходила эпоха, вдохновившая их на свершения, труд героический и подвиги ратные. Они жили со страной и творили её историю.
Егор Максимович вышел из автобуса, постоял, привыкая к туманной темноте, поправил на лице шарф, замотанный для тепла, огляделся и, не увидев опасности, побежал через дорогу..
Вдруг глаза ослепил свет фар…
Он не чувствовал удара, не услышал скрипа томозов. Из туманной темноты вылетел автобус и со всей своей многотонной мощью налетел на бежавшего через дорогу по пешеходной зоне человека.
Ему казалось, что он опять входит в ледяную воду Нейссе, толкая перед собой завёрнутое в плащ-палатку обмундирование. Егор протянул руку за автоматом и понял, что автомата нет.. «Где автомат? Плыть же надо, бой там».
Подъехавшая «скорая» остановилась рядом с человека, лежащим на ледяном асфальте. Фельдшер осматривал его, подсвечивая фонарём.  Человек лежал на спине, широко раскинув руки и правой рукой шарил по асфальту и что-то шептал. Голова его была разбита и лежала в луже крови.. кто-то принёс и подал фельдшеру шапку, он тут же приподнял разбитую голову лежавшего и подложил под неё шапку.
Переложив раненого на носилки медики занесли его в машину, начали перевязывать голову. Осмотрев сбитого, фельдшер наложил повязку на голову: «Он ещё жив, переломов много и череп разбит». по рации вызвали ГАИ. Патруль приехал быстро, не все свидетели разошлись.
Егор плыл, толкая перед собой свёрнутую узлом плащ-палатку, каска сползала на глаза, нещадно давила на голову. Было нестерпимо больно: «Да что ж ты? Проверял же, да и пилотка под ней, а что ж так больно-то?». Руками раздвигая ледяную воду, он телом не чувствовал холода. Было тяжело дышать, вода заливала лицо, текла по груди. Тело не слушалось.
«Смотри, жив! Руками шевелит. Говорит что-то». Санитар наклонился к Егору, но ничего не услышал. Егор беззвучно шевелил губами, силясь что-то сказать.
Его привезли в больницу, раздели, перевязали, поставили капельницу.
Дежурная сестра обтёрла окровавленное лицо марлей, смоченной водой. При нём нашли удостоверение ветерана Отечественной войны. Паспорта не было.
Он лежал в палате один. В сознание не приходил.
Покачивалась и стучала в такт на стыках рельс теплушка, в которой он, Егор, едет на фронт.
В полумраке вагона он разглядел лица солдат. Память хранила их без малого полвека! А думал, - забыл. Нет, не забыл ничего!
Иногда по лицу Егора пробегала тень. Приехала дочь. Ей казалось, что отец что-то говорит или хочет сказать, но было тихо. Она что-то ему говорила, гладила переломанную руку, он светлел лицом, но…
Звучала музыка, девушка  с юношей со смехом под бодрую музыку  подбрасывали пригоршнями вверх рис, который с лёгким шорохом стекал на землю. Был мир, праздник.
И опять ледяные воды Нейссе. Опять он плывёт, плывёт. Куда-то бежит, нажимает на спусковой крючок, но автомата не чувствует. Знает, должен рокотать и дрожать в руках..
А вот он идёт с внуками на парад в день Победы!
Ему хочется сказать им что-то доброе, обнять…
Егор Максимович вытянулся, веки слегка дрогнули, сжались губы.
С лёгким присвистом выдохнул. Лицо застыло.
Он уже не плыл, бежал по серой чужой холодной земле, видел пригнувшиеся навстречу летящим пулемётным трассам силуэты товарищей бегущих вперёд. Впереди вражеские каски и пульсирующие огоньки из выстрелов …он тоже стреляет короткими очередями, быстро бежит вперёд, но как медленно приближается немецкая траншея…
Мечется в разбитом мозгу: май, сорок пятый. Прагу взяли! Война кончилась! Немцы прут стеной. Командир роты капитан Белов перед боем, проходя по траншее обращается к ним, солдатам: «Ребята, поднимаемся, атакуем. Идем, пока не прорвемся!  Или не положат».
Так ведь, война кончилась!
Видит, как вскинув автомат над головой, поднимается ротный, как примкнув штыки к винтовкам, поднимаются бойцы из пополнения. Он тоже встаёт.  . Немец пулеметами стелет - пуль не слышно, просто ложатся. Стена! Бьют так, что ясно -  не пройдем. Страшно. Капитан сзади откуда-то кричит: «Вставай, вперед..»! 
Егор почувствовал, как беззвучно забился, задрожал в руках автомат…
Издали отчётливо слышит «Ура»!
 Наши! Значит, прорвались!!!
«Он умер»,-санитар вгляделся в спокойное лицо Егора Максимовича, ладонью опустил холодные веки потухших глаз, хотел поправить руки.. на правой руке указательный палец застыл как бы нажимая спусковой крючок.
Вместе с эпохой ушли вдохновенные.
Они ценили эту жизнь, они творили её и историю.
Это им, видимо, посвятил Омар Хайям такие строки:
«эта жизнь — одно мгновенье.
Ее цени, в ней черпай вдохновенье.
Как проведешь ее, так и пройдет,
Не забывай: она— твое творенье».


 Содержание

Отзвуки времени
Ликбез
Рабфак
1941. Выпуск
Вот она какая – Война
Мальта
Первый бой
Крепость
Разведка боем
Снайпер
Конец войне