Бессовестный человек

На заслуженный отдых Евгений Григорьевич вышел подполковником. Любимая жена, двое сыновей, хорошая пенсия, квартира в новом доме, речка рядом, лес. Кажется, что ещё надо, чтобы встретить старость – живи и радуйся! Но не такой человек был Евгений Григорьевич чтобы сидеть без дела. Практически сразу устроился на работу.  Вечером после работы, семейных дел и забот, когда другие мужики, удобно устроившись на диване перед телевизором с бутылочкой пива, а то и чего покрепче, смотрели футбол или хоккей, таскал землю под окна, сооружал клумбы. Жена его Валентина Ивановна посадила цветы, уж очень она цветы любила, и они её, как мне кажется, тоже любили, так как из года в год расцветали краше прежнего. Все жители дома радовались такой красоте. Однажды, правда, ночью, нехороший человек, а может просто пьяный сорвал несколько цветочков. Это бы ничего, не жалко, но видимо в темноте или от того, что плохо держался на ногах, загубил все клумбы.
Валентина Ивановна, увидев это, плакала, а Евгений Григорьевич сказал:
- Ничего, Валюша, дело поправимо!
Соорудил клумбы ещё лучше, чем были. Валентина Ивановна посадила цветы и через некоторое время они вновь радовали глаз. Я же говорю – любили они её.
Евгений Григорьевич, чтобы как-то оградить красоту, которую создавала его жена, от нехороших людей, привёз штакетника, столбов, соорудил палисадник. Заборчик получился невысокий, но и не низкий, так, что перепрыгнуть его даже взрослому человеку было затруднительно, зато каждый выходящий из дома или входящий в него мог любоваться буйством красок цветов, росших в палисаднике.
Домоуправление, вы не подумайте плохого, тоже не бездействовало: проложили новый асфальт к подъезду; поставили лавочку; с другой стороны дорожки соорудили такой же палисадничек, точь-в-точь, как Евгений Григорьевич сделал; посадили цветы, только они практически сразу завяли. Посмотрела на это Валентина Ивановна, взялась за дело и через некоторое время здесь тоже зацвели цветы.
Кроме всего прочего у подъезда вместо лавочки смастерил Евгений Григорьевич деревянный диванчик. За палисадником, у дороги посадил четыре берёзки. Как он говорил:
- Правая берёза, что выше – я. По левую сторону, поменьше – это жена моя, Валентина. Ещё левее – сыны мои: Женька, да Вовка.
Каждое утро ни свет ни заря вставал Евгений Григорьевич и наводил порядок в палисадниках, косил траву, убирал мусор, а затем шёл на работу. Однажды, выйдя по привычке рано утром и, увидев, что снег на дорожке не убран, взял лопату и привёл территорию в порядок. Так, с этого дня он не только поддерживал чистоту в палисадниках, но чистил и подметал дорожку к подъезду. Инструмент для уборки содержал в исправности. За прутиками для метёлок специально ходил в лес в определённое, только ему известное время. Увязывал их особым образом, так, что каждая метла представляла собой произведение искусства. Лопаты и мётлы стояли в ряд, как солдаты, при входе в подъезд, никто их не трогал, все знали - это Евгения Григорьевича.
Шло время. Лето сменялось сопливой осень. Осень – снежной зимой. Зима – красавицей весной. Весна – жарким летом. Менялись жильцы в подъезде. Выросли дети, выпорхнули из отцовского дома: старший – Женя жил не далеко, в соседнем посёлке; младший – Володя, уехал в Ленинград. Оба женились, обзавелись детьми, их внуками. Евгений Григорьевич и Валентина Ивановна никуда не ездили, не было особой надобности, дети с семьями сами охотно приезжали к ним на лето погостить. Правда Валентина Ивановна несколько раз бывала у сыновей, когда внуки были маленькие. А Евгений Григорьевич всегда оставался дома на хозяйстве. И не было дня, чтобы он ранним утром не вышел на уборку территории перед подъездом. Штакетник, диванчик - целы и покрашены. Мусор убран. Травка окошена. А цветы в палисаднике – как на картинке. Даже когда, высохнув за месяц, тихо ушла его Валентина, он взял метлу и рано утром вышел во двор.
Однажды проезжая мимо посёлка, где жил Евгений Григорьевич, я решил заехать к нему, хотя уверенности в том, что жив он или нет не было. Остановил машину на обочине дороги возле берёз. Вышел. Осмотрелся. Три берёзы вымахали до неба, в обхват. «Стоп!» - подумал я, - «А почему три? На сколько помню дядя Женя сажал четыре?» Пройдя между деревьев, в траве наткнулся невысокий почерневший пенёк: «А вот и четвёртая!» Посмотрев на палисадник, увидел, что заборчик исправен и покрашен, за ним благоухали цветы. «Жив Евгений Григорьевич!» - обрадовался я. Окончательно утвердился в том, что он жив и здоров, когда пошёл к подъезду. Кругом царили чистота и порядок.  Потянув ручку деревянной двери, вошёл в прохладный, слегка пахнувший хлоркой чисто-вымытый подъезд. На стене, как и во времена моего детства висел листок, «График уборки лестничной клетки». Вот и знакомая дверь, обитая коричневым дерматином. Волнуясь, нажал на кнопку звонка. Прислушался. Тихо. Ещё раз нажал. За дверью раздался приближающийся шорох. Ручка повернулась и в проёме двери я увидел совершенно седого невысокого старичка, в котором с трудом узнал Евгения Григорьевича.
- Здравствуйте! – произнёс я с волнением.
- Здравствуйте молодой человек! – сказал он бодро, - Вам кого?
«А голос то совсем не изменился!» - отчего то с радостью подумал я.
- Дядя Женя, Вы меня не узнаёте? – сказал я, специально не представляясь, надеясь, что он меня вспомнит, ведь я с его сыном Вовкой когда-то в детский сад ходил, а потом дружили.
Евгений Григорьевич приложил руку козырьком и сощурившись спросил:
- Кажись Николая Александровича сынок! Только не могу понять который!
- Валера! – подсказал я, - Средний!
- Здравствуй, Валерий Николаевич, - произнёс он и, слегка посторонившись, показал рукой вглубь квартиры, - Проходи! Гостем будешь!
Я вошёл. В квартире, несмотря на стоявший полумрак, чувствовалось, что порядок поддерживается.
- Проходи на кухню! – подсказал Евгений Григорьевич, - Сейчас чайку попьём! Женька вчера приезжал, пирогов напривозил. Ты Женьку то моего помнишь?
- Нет, дядя Женя! – честно ответил я, - Мы с Володей дружили, а Женя тогда уже взрослый был, по-моему в институте учился.
- Да-а! – протянул старик.
Он поставил чайник на газ. Достал из холодильника тарелку с пирогами.
Мы пили чай и я, глядя на него, пытался угадать, сколько ему лет. Наконец спросил:
- Дядя Женя, извините за вопрос, а сколько Вам лет?
 - А чего тебя извинять, - улыбнулся он, - Я не женщина, возраст не скрываю. Девяносто второй пошёл!
Я присвистнул:
- Я смотрю, порядок во дворе! Это Вы его, как и прежде поддерживаете?
- Я! – не без гордости сказал старик.
- Ну, Вам хотя бы за это платят?
- Да кто ж мне за это платить будет, когда это моя, так сказать инициатива добровольная. Зарядка, одним словом.
- Ну, тогда жители наверно Вам благодарны и спасибо говорят?
- Ага! – заулыбался он, - Благодарят! Хорошо, что по шее не накостыляли.
- Как это?! – удивился я.
- А вот так! - начал он, всё ещё смеясь, - Несколько лет назад, пригласил меня Вовка, сын мой младшенький, к себе в Ленинград погостить. А я не то, что у Вовки, забыл уже когда в Ленинграде бывал. Вот я и подумал, что меня держит? Ровным счётом ничего!  Собрался и Вовка меня прямёхонько от порога в Ленинград, то бишь, как его, в Санкт-Петербург привёз.
Он засмеялся.
- Что такое, дядя Женя? - поинтересовался я.
- Да. – продолжая смеяться произнёс он, - Сказал и тут же вспомнил, как в фильме «Вечера на хуторе близь Диканьки» чёрт кузнеца Вакулу в Санкт-Петербург в Рождество возил! Так вот и меня, только на машине Вовка на Новый Год в Санкт-Петербург возил.
Он вытер заслезившиеся глаза:
- Ладно! Это присказка, не сказка, сказка будет впереди! Так вот, погостил я у него ровно две недели, приезжаю домой – мать честная! К двери подъезда не подойти, всё снегом завалено, дверь не закрывается. Дело прошлое, хотел взять лопату, да сразу снег поотбрасывать. Вовка удержал. Он рано утром уезжал обратно в Ленинград. Поэтому пока то да сё, утром его проводил, чайку попил, ну и не спеша вышел на уборку. Тружусь потихоньку, работаю. Выходит дамочка с дочкой. Они у нас недавно живут. Если честно я новых жильцов плохо запоминаю фамилии, отчества. А дочка, забыл сказать, ещё и коляску из подъезда вытягивает. Увидели меня, что я снег отгребаю и набросились. Вначале мамаша, а уж потом подбрехивать и дочка стала. «Вы» - говорят, - «Евгений Григорьевич, бессовестный человек! Укатили на целых две недели, бросили свою работу! А нас здесь снегом засыпало! Да как же вы могли! Совести у вас нет! Ну и так далее и тому подобное!»
- А вы им что, не могли сказать, что это как бы не Ваша обязанность! – сказал я.
- Да разве ж можно возразить двум женщинам, когда они вокруг никого кроме себя не слышат? Поэтому я, как тот кот Васька – слушает да ест. Они ругались, а я снег чистил.
Он замолчал.
Чтобы поддержать разговор, я спросил:
- Дядь Жень, а на баяне ещё играешь?
- Отчего ж, конечно, играю, ещё иногда и песню спою.
Он встал, вышел из кухни. «Неужели за баяном?» - подумал я. Через минуту он вернулся, неся баян. Сел напротив, приладил ремни, баян начал издавать точки тире и вдруг они запели: «Поет морзянка за стеной веселым дискантом, кругом снега, хоть сотни верст исколеси…» Да! Да! Именно пели они, Евгений Григорьевич и его старенький баян. «Надо же!» - подумал я – «Девяносто лет, а он ещё играет на баяне и поёт! Вот это настоящий русский мужик!»
Когда прощались, я, вспомнив, спросил:
- Дядя Женя, я помню, у Вас под окном четыре берёзы было, а сейчас только три, что случилось?
На его лицо как будто набежала тень и он немного хрипло сказал:
- В тот год, когда моя Валентина умерла, молния в берёзу ударила, расколола. Пришлось спилить.
Он помолчал и продолжил:
- Моя берёзка тоже сохнуть стала, значит увижусь скоро со своей Валей.
- Да что Вы, дядя Женя! Вы ещё молодец, дай Вам Бог здоровья и долгих лет!
- Это ты правильно говоришь, Валерий Николаевич, только Бог ведает сколько нам осталось.
Он помолчал, а потом, как мне показалось с вызовом сказал:
- А вообще, у меня мечта – умереть как чайка!
- Это как, дядя Женя?
- А так! Летишь ты эдак над водой на своих крыльях и вдруг раз – камнем вниз в воду! Всё! Был, только что ходил, работал и нет тебя! Всё! Понял?
Вот так мы в тот раз с ним и расстались, а другого раза уже и не было.

Лет через семь я вновь проезжал мимо того посёлка. Потянуло к дому Евгения Григорьевича, хотя знал я, что уже как несколько лет тот покинул этот мир. Утром почистил двор, а на следующий день не вышел. Соседи забеспокоились, сообщили сыну Евгению. Сын тут же приехал, зашли в квартиру, а он на кровати лежит, точно спит, только холодный, умер, как и мечтал: летишь на своих крыльях и вдруг камнем вниз, в воду и нет тебя.

Первое, что бросилось в глаза, когда припарковал машину на том же месте, у обочины дороги стояли только две белоствольные берёзы. Третья лежала на земле вдоль дома, частично раздавив забор. Ветки обрубили, а ствол так и лежал на земле, медленно превращаясь в труху. Штакетник, огораживающий палисадник наклонился, кое где был выломан, краска облезла.  Дорожка, ведущая к подъезду, растрескалась, а по краям, словно ледокол раздвигая льдины, через асфальт буйно пробивалась трава. Деревянный диванчик, сделанный руками Евгения Григорьевича, был сломан пополам и имел жалкий вид. Деревянную дверь в подъезд заменили на массивную серую металлическую с кодовым замком. На уровне глаз она вся была обклеена разноцветными бумажками объявлений, а слева от неё лежала тоже серая с вывалившимся мусором урна.
Я постоял, не решаясь пройти к двери. В горле стоял комок, на глаза навернулись слёзы. На душе было грустно и отчего то обидно за Евгения Григорьевича, этого «бессовестного человека».

Март 2026 года