Глава 7. Прощание с Салалой

Глава 7. Прощание с Салалой

Вечером они собрались в ресторане отеля в последний раз. Стол накрыли на террасе, откуда открывался вид на море, уже потемневшее, но ещё хранившее в своей глубине отблески заката. Солнце ушло за горизонт, но небо над горами всё ещё горело розовым и оранжевым, и эти краски, медленно угасая, перетекали одна в другую, как акварель, которую художник нарочно размыл, чтобы никто не мог повторить.

Пенкин, обычно шумный и весёлый, сидел молча, глядя на море. Катюша взяла его за руку.

— Ты чего? — спросила она тихо.
— Жалко уезжать, — ответил он. — Понимаешь, Катюша, я ведь никогда не думал, что пустыня может быть такой. Что горы могут быть зелёными. Что водопады бывают в Аравии. А теперь... теперь я не хочу отсюда уезжать.
— Мы вернёмся, Пеня, — сказала она. — Обязательно.

Виктор Марьянович сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на огни рыбацких лодок вдалеке. Ирина, прильнув к его плечу, молчала.

— Знаешь, — сказал он, — я столько лет прожил, столько всего видел, а такого — никогда. Эта зелень, эти горы, эта вода... Я будто заново родился.
— Ты и родился заново, — ответила Ирина. — Здесь, с ними, со мной.

Ржевский и Лиза сидели чуть поодаль, у самого края террасы. Розовый Пёс лежал на стуле между ними.

— Ты знаешь, — сказала Лиза, — я думаю, что наконец отпустила. Ту любовь, ту боль, то прошлое. Здесь, в этом зелёном раю, я поняла: можно любить, даже если человек далеко. Можно помнить, даже если уже не надеешься. И это не делает тебя слабее. Наоборот.
— Ты стала сильнее, — сказал Пёс. — Я это вижу.

Ржевский взял её за руку. Она не отняла.

— Знаешь, что я понял здесь? — спросил он.
— Что?
— Что я, наверное, тоже кого-то люблю. И что это не страшно.

Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — не от грусти, а от какой-то странной, светлой благодарности.

Принесли ужин. Блюда были теми же, что и в первый день — рыба, рис, овощи, лепёшки, — но вкус их казался другим. Может быть, потому что это был последний раз. Или потому что они успели полюбить эту еду, этот край, этот воздух.

Рыба, запечённая в банановых листьях, была такой же нежной, как в первый день, но теперь в её вкусе чувствовалось что-то ещё — может быть, та самая горечь прощания, которая делает каждое блюдо последним и оттого самым важным. Когда Пенкин отломил кусок, из него вытек прозрачный, ароматный сок, и он подумал, что запомнит этот вкус навсегда. Рис с шафраном, рассыпчатый, золотистый, лежал горой, и в нём, как в прошлый раз, виднелись изюминки и орехи, но теперь они казались не просто едой, а обещанием — вернуться, попробовать снова, вспомнить.

Лепёшки, горячие, только из печи, разлетались мгновенно. Пенкин, макая их в соус, думал о том, что хлеб — это вообще самое главное. Потому что хлеб — это жизнь. И когда его ешь с теми, кого любишь, он становится вечностью.

А чай, поданный в конце, был таким, каким бывает только в Омане — крепким, сладким, с кардамоном и мятой. И когда Лиза сделала последний глоток, ей показалось, что она пьёт не чай, а само это место — зелёное, влажное, живое.

Когда тарелки опустели и на столе остались только чашки, Баэль, сидевший во главе стола, поднялся.

— Друзья мои, — сказал он, — эта поездка подходит к концу. Но конец — это только начало. Начало новой памяти, новых историй, новых встреч. Я хочу прочитать вам стихи. Не прощания — обещания:

"Now herkneth, lordynges, and ye shal here
A tale that hath no end, but evermore
Reneweth itself, like water from the stone,
Like flowers in the desert, when the rain
Returneth after drought, and maketh grene
The land that was but dust and barrenness.

The shepherd and the star, the architect
Who built a house and found it was a tomb
For love that was too perfect to be borne —
These are but shadows of the truth we seek.
The geant who did weep for thirsting land,
The stone that listened, the young man who slepte
And woke to find his dream had turned to stone —
All these are us, and we are all of them.

For what is love but water from the rock?
What is belief but rain upon the dust?
What is remembrance but the flower that blooms
Where once a tear fell, centuries ago?
And what is parting but the seed that waits
For season's turning, for the sun to shift,
For the long night to pass, and for the day
To bring us back to where we have been once?

So take these tales with you, and know that all
The roads you walked, the words you spoke, the bread
You broke together, and the tea you drank,
The mountain's green, the leopard's golden eye,
The waterfall that sang to you of home —
All this is yours, and nothing shall erase
The mark it left upon your hearts. And when
The northern winter wraps you in its cold,
Remember that the summer of this place
Is not a dream, but a reality
That waits for you, as constant as the stone,
As patient as the desert, as the sea." (1)

Когда стихи отзвучали, никто не хлопал. Все молчали, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

Позже, когда все разошлись по номерам, Лиза вышла на балкон. Розовый Пёс уже сидел на перилах и смотрел на море.

— Не спишь? — спросила она.
— Не сплю, — ответил он. — Смотрю.
— Что ты там видишь?
— Море, — сказал он. — И луну. И звёзды. И ещё — нас.

Она села рядом, погладила его по голове.

— Розик, а ты боишься? — спросила она.
— Чего?
— Что мы уедем, и всё кончится.
— Всё не кончается, — ответил он. — Это только пауза. Как между актами в театре. Сейчас занавес опустят, а потом поднимут снова. И мы увидим новых героев. Или старых, которые стали новыми.

— Ты веришь в это?
— Я это знаю, — сказал Пёс. — Я же игрушечный. А игрушки, знаешь ли, умеют ждать.

Они ещё долго сидели, глядя на звёзды. А потом Лиза поцеловала его в макушку и ушла спать. Пёс остался на балконе.

Утром они собрались в аэропорт. Чемоданы были упакованы, сувениры куплены, фотографии сделаны. Водитель ждал у входа. Все обнимались, обещали писать, звонить, встречаться снова.

Баэль стоял чуть поодаль, как всегда, с чашкой ромашкового чая.

— Мессир, — сказал Пенкин, подходя к нему, — а вы... вы полетите с нами?
— Нет, — улыбнулся Баэль. — У меня здесь ещё дела. Но я скоро приеду. Я всегда приезжаю.

— А как же мы без вас?
— А вы без меня уже были, — ответил он. — И ничего, справились. Потому что главное — не я. Главное — то, что у вас есть друг у друга.

Они сели в машину. Пенкин махал рукой, пока отель не скрылся из виду. Катюша плакала. Виктор Марьянович обнимал Ирину. Ржевский смотрел в окно на горы, которые становились всё меньше, всё дальше, и думал о том, что это не прощание. Это только начало.

А Лиза смотрела на море. Розовый Пёс сидел на её коленях и тоже смотрел — туда, где вода встречалась с небом, и нельзя было понять, где кончается одно и начинается другое.

— Розик, — сказала она, — а мы ещё вернёмся?
— Обязательно, — ответил он. — Мы обязательно вернёмся.

Машина въехала на шоссе, и горы остались позади. Но они знали — они вернутся. Потому что такие места не отпускают. Потому что такие вечера не забываются. Потому что любовь — она как вода, которая бьёт из камня. Она всегда находит путь.

В аэропорту Салалы они оказались за два часа до вылета. Здание было небольшим, но уютным — светлые стены, высокие потолки, пальмы в кадках, и повсюду тот особенный, неторопливый ритм, который отличает провинциальные аэропорты от суетливых столичных хабов. В зале ожидания было прохладно, пахло кондиционером и той особенной смесью прощания и надежды, которая всегда витает в местах, откуда люди улетают, чтобы вернуться.

Пенкин, который уже успел оправиться от слёз, потащил всех к кафе, что расположилось напротив Duty Free, у огромных панорамных окон, выходящих прямо на лётное поле .
— Надо поесть по-настоящему, — объявил он. — По-салальски. Напоследок.

Это было Olympic Cafe — место, где пассажиры, уже прошедшие паспортный контроль, могли провести последние часы перед вылетом за чашкой кофе, глядя, как за стеклом подруливают самолёты, а вдалеке, за взлётной полосой, угадываются зелёные силуэты гор . За стойкой, заставленной стеклянными витринами, лежали ряды свежей выпечки — круассаны, слоёные треугольники с сыром, маленькие пирожные, посыпанные фисташками, и тарелки с печеньем, от которого пахло ванилью и корицей.

Арабы, как известно, знают толк в кофе. И тот, что им подали — в маленьких белых чашках без ручек, с густой шафрановой пенкой, — был именно таким кофе, о котором слагают легенды, но редко находят в аэропортах. Он был крепким, почти чёрным, с той особенной, терпкой горечью, которая смягчается добавлением кардамона и каплей розовой воды. Пахло от него пряностями, сушёными лимонами и, кажется, самой этой землёй, которая ещё не успела остыть после дневной жары .

Пенкин, отхлебнув, зажмурился.
— Это не кофе, — сказал он. — Это... это как если бы самолёт пилотировал не автопилот, а старый бедуин, который знает все звёзды. И летишь не в Петербург, а в вечность.

К кофе подали печенье — рассыпчатое, с кунжутом, почти не сладкое, такое, что хотелось не жевать, а держать во рту, пока оно не растает само . Катюша взяла одно, надкусила, и на её лице появилось то выражение, которое бывает у людей, вспоминающих что-то очень далёкое, очень хорошее.
— Вкусно, — сказала она. — Просто. Правильно.

Виктор Марьянович, отставив чашку, смотрел на взлётное поле, где за стеклом готовился к вылету их самолёт.
— Знаешь, Ирина, — сказал он тихо, — я столько лет прожил, столько всего видел, а такого... такого прощания у меня не было. Чтобы не хотелось уезжать.

— Тогда не уезжай, — улыбнулась она. — Оставайся здесь, в этом кафе, пей кофе и смотри на самолёты.
— Не могу, — вздохнул он. — Меня там ждут. Но я вернусь. Обязательно.

Объявили посадку. Они прошли через стеклянный рукав, и самолёт встретил их привычным запахом кондиционера и пластика. Места были в разных концах салона, но Ржевский, переговорив со стюардессой, пересекся с Лизой и Розовым Псом. Они сели у окна.

Самолёт вырулил на взлётную полосу. В иллюминатор было видно, как за окном проплывают терминалы, пальмы, пустынная дорога, уходящая к горам. Лиза, уставшая от прощаний, задремала, положив голову на плечо Ржевскому. Пёс сидел на её коленях и смотрел в окно.

— Ты чего не спишь? — тихо спросил Ржевский.
— Не спится, — ответил Пёс. — Думаю.
— О чём?
— О том, что мы оставляем здесь. И о том, что увозим с собой.

Ржевский посмотрел на него внимательнее.
— И что же мы увозим?
— Всё, — сказал Пёс. — Водопады, горы, цветы, леопарда, который на нас смотрел. Запах папайи. Вкус того кофе. И ещё — то, что мы были здесь. Вместе. Это останется. Навсегда.

Самолёт разогнался и оторвался от земли. Салала, её зелёные горы, её бирюзовое море, её белые дома — всё это стало уменьшаться, превращаясь сначала в игрушечный городок, потом в карту, потом в пятнышко на фоне океана. А потом облака закрыли всё, и осталось только белое, безмолвное небо.

Розовый Пёс смотрел в иллюминатор, и его стеклянные глаза, обычно неподвижные, сейчас, казалось, видели что-то, недоступное людям. Он видел не облака. Он видел время. Он видел ту самую воду, которая бьёт из камня, и цветы, которые цветут там, где никто не ждёт, и леопарда, который, наверное, уже вернулся в свою пещеру и спит, положив голову на лапы. Он видел всё это и знал, что это не конец. Это только пауза. Как между актами в театре. И занавес обязательно поднимется снова.

— Знаешь, Розик, — прошептала Лиза, не открывая глаз, — я чувствую, что мы вернёмся. Не знаю когда, но вернёмся.
— Я тоже чувствую, — ответил Пёс. — Потому что такие места не отпускают. Они оставляют след. А след ведёт обратно.

Он замолчал, глядя в иллюминатор, и думал о том, что быть игрушечным псом — это, наверное, и есть самое настоящее счастье. Потому что ты не стареешь, не боишься, не теряешь память. Ты просто есть. И всё, что ты видишь, всё, что слышишь, всё, что чувствуешь, остаётся с тобой навсегда. Как эта зелень, как этот океан, как этот вечер, когда они сидели на террасе и пили чай, и никто не хотел уходить.

Самолёт набрал высоту, и где-то там, внизу, осталась Салала — зелёная, живая, ждущая. А здесь, наверху, было только небо, облака и тишина. И в этой тишине Пёс слышал то, что не могли услышать другие: как шумят водопады, как цветут цветы, как дышит пустыня, которая знает, что дожди вернутся. И он знал, что и они вернутся. Потому что обещали. Потому что не могли не вернуться.

— Спи, Лиза, — прошептал он. — Спи. Завтра будет новый день. А послезавтра — ещё один. А потом, когда-нибудь, мы снова увидим это море. И горы. И леопарда, если повезёт. И это будет как первый раз. Только лучше. Потому что мы будем знать, что мы искали, и найдём.

Она улыбнулась во сне, и Пёс прижался к её руке. За иллюминатором облака расступились, и на мгновение показался берег — тонкая полоска между морем и пустыней, зелёная, живая, прощальная. А потом облака сомкнулись, и Салала исчезла. Но они знали: она никуда не делась. Она ждёт. Как ждала тысячи лет. Как будет ждать всегда.

И Пёс, закрывая свои стеклянные глаза, прошептал:
— До встречи, Салала. Мы обязательно вернёмся.

А в горах, наверху, всё так же шумели водопады, цвели цветы и леопард, наверное, смотрел на долину своими жёлтыми, спокойными глазами. И ждал. Потому что он тоже знал — они вернутся.

Всегда возвращаются туда, где были счастливы.

Примечания:
(1) перевод с английского:

Внемлите, други, повести моей,
Которая конца не знает, ибо вновь
Начинается, как вода из камня,
Как цветы в пустыне, когда дождь
Вернётся после засухи, и зазеленеет
Земля, что была лишь прахом и пустотой.

Пастух и звезда, архитектор,
Что построил дом, а оказалось — гробницу
Для любви, что была слишком совершенной, —
Лишь тени истины, что мы ищем.
Великан, что плакал о жаждущей земле,
Камень, что слушал, юноша, что спал
И проснулся, увидев сон свой камнем, —
Все это мы, и мы — все это.

Ибо что есть любовь, как не вода из камня?
Что есть вера, как не дождь на прах?
Что есть память, как не цветок, что цветёт
Там, где упала слеза столетья назад?
А разлука — что, как не семя, что ждёт
Смены времён, поворота светил,
Долгой ночи, что пройдёт, и дня,
Что вернёт нас туда, где мы были однажды?

Так возьмите эти сказки с собой, и знайте:
Все дороги, что вы прошли, слова,
Что сказали, хлеб, что преломили, и чай,
Что пили, зелень гор, леопарда глаз золотой,
Водопад, что пел вам о доме, —
Всё это ваше, и ничто не сотрёт
След, что оставило это в сердцах. И когда
Северная зима укутает вас в холод,
Вспомните: лето этого места —
Не сон, а реальность,
Что ждёт вас, как камень — постоянная,
Как пустыня — терпеливая, как море".