Цна и Сампур

Лесная дева

В те времена, когда еще не родилась на свет ни одна из нынешних печалей, а только томились они в темных недрах земли, ожидая своего часа, – в те времена стоял на тамбовской земле дремучий лес. Стоял он, как стена, как безмолвная и грозная стража, и не было ему ни начала, ни конца. Ветви его сплетались так плотно, что и солнце, бывало, заблудится в них, заплачет золотыми слезами на мху и умрет, не достигнув земли. А земля там была черная, жирная, дышащая; она помнила то, что забыли люди, и молчала о том, что должно было случиться. На высоком холме, который и поныне зовут Урлаповым городищем, жил такой Урлап. Был он суров, как корень старого дуба, и нем, как сам лес. Но была у него дочь – Цна. Мать ее, умершая рано, была ведуньей, и перед смертью, склонившись над колыбелью, шептала она что-то такое, отчего даже огонь в очаге вздрагивал и метался, стараясь уйти в трубу. Шептала, и слезы падали на младенческое лицо, и те слезы были не простые: каждая из них несла в себе тайну, и горе, и несказанную жалость ко всему живому.
Цна росла, и вместе с нею росла в ней тайная сила. Она понимала язык зверей и птиц, она знала, где в земле спит ключевая вода и где зарыты древние клады, о которых не помнят даже мертвые. Она умела заговаривать боль, и там, где проходила ее легкая нога, даже сухой пень выпускал зеленый листок. Но люди, видя ее, не боялись, ибо светилось ее лицо той тихой, нездешней красотой, которая не пугает, а манит, как дальний огонек в ночи. Звали ее ведуньей, но шепотом, а вслух – светлой голубкой.
Однажды принесли к ней охотника, растерзанного медведем. Он был еще молод, но уже крепок, и даже сквозь кровь и рваное мясо угадывалась в нем могучая стать. Звали его Сампур. Он лежал на медвежьей шкуре, и дыхание его было похоже на хрип умирающего ветра. Цна опустилась перед ним на колени, и руки ее, белые, как березовый ствол, коснулись его груди. Она шептала слова, которые знала только она и ее умершая мать, и под ее пальцами уходила боль, стягивались раны, и кровь останавливалась. Сампур открыл глаза. И первое, что он увидел, – это ее лицо. Оно было близко, так близко, что он почувствовал дыхание ее, пахнущее лесной земляникой и чем-то еще, отчего у него замерло сердце. Он хотел спросить: «Кто ты?» – но не смог, а только смотрел и смотрел, пока тьма снова не накрыла его. А когда он окончательно очнулся, то понял, что жизнь его кончилась и началась другая, в которой не было ничего, кроме нее. Цна стала его женой. И зажили они в лесу, в доме, который Сампур срубил своими руками. Дом был крепкий, с широкими окнами, и Цна повесила на окна белые занавески, чтобы даже ночью в доме было светло, как в лунную ночь.
Но счастье их было странным. Цна часто сидела у окна и смотрела в лес, и в глазах ее было что-то такое, что Сампур называл тоской, а она называла памятью. Она помнила то, чего не помнил он, – помнила слова матери, помнила древний закон, который запрещал ведунье любить слишком сильно, ибо сильная любовь – это уже не любовь, а судьба, а судьба не терпит покоя. Иногда по ночам Цна просыпалась и слушала. И Сампур, просыпаясь, тоже слушал, но слышал только тишину. А она слышала, как далеко-далеко, за лесами, за болотами, за реками, что-то шевелилось, ползло, дышало. Она слышала, как земля стонет.
– Что там? – спрашивал Сампур.
– Тьма, – отвечала Цна. – Тьма идет.
Он смеялся, обнимал ее, и она смеялась вместе с ним, но глаза ее оставались серьезными, как у той, кто знает больше, чем следует знать человеку.

Пришествие

И пришла тьма. Пришла не вдруг, а долго, медленно, как ползет пожар по сухой траве, – сначала дымок, потом треск, потом все пожирающий огонь. С востока потянулись люди, оборванные, страшные, с глазами, полными ужаса. Они говорили о коннице, которая не знает преград, о железных воинах, которые не знают пощады, о хане, имя которого заставляло дрожать даже камни.
– Монголы идут, – шептали люди. – Татары идут. Гибель идет.
Лес затих. Даже птицы перестали петь, и только филин ухал по ночам, и в его уханье слышалось: «Скоро, скоро, скоро». Цна замкнулась в себе, перестала смеяться и подолгу сидела у воды, глядя в ее темную глубину, как будто искала там ответ. А Сампур стал другим. В нем проснулось что-то звериное, что-то от того самого медведя, который когда-то едва не убил его. Он тосковал без дела, рвал руками толстые ветки, метал камни в реку, а ночью ворочался, не находя сна.
– Что ты? – спрашивала Цна.
– Кровь играет, – отвечал он и отворачивался.
Она знала, что это не кровь. Это страх. Страх, который, когда входит в человека, превращается в ярость или в трусость. И она молилась своим богам, старым, забытым, которые жили в камнях и в деревьях, чтобы страх не сломал ее мужа.
Однажды в их дом постучали. Вошли трое: двое из племени, и третий – чужой, с узкими глазами, в кожаном доспехе. Чужой говорил мало, но каждое его слово было тяжелым, как свинец. Он сказал, что хан ищет проводников через черные леса, через непроходимые топи, чтобы выйти к русским городам. Он сказал, что тот, кто покажет путь, получит золото, серебро, свободу для своего рода. А кто не покажет – умрет, и род его умрет, и все, что он любил, будет выжжено дотла. Сампур слушал, и в глазах его загорался тот самый нехороший огонь, который Цна боялась увидеть. Она стояла у печи, прямая, бледная, и молчала. А когда чужеземец ушел, она подошла к мужу и сказала:
– Не делай этого, Сампур. Не бери греха на душу. Лучше умереть, чем стать предателем.
Он засмеялся – тем смехом, которым смеются люди, когда им страшно.
– Умереть? А ты? А наш дом? А лес, который я срубил, и занавески, которые ты повесила, чтобы было светло? Все умрет? Все сожгут? Нет, Цна. Я поведу их лесом, но так, чтобы они заблудились. Так, чтобы они ушли в топи и сгинули. Я проведу их к гибели.
Цна покачала головой:
– Ты обманываешь себя, Сампур. Ты поведешь их к русским городам, потому что золото сладко, а жизнь слаще золота. Я вижу тебя насквозь, как вижу воду на ладони. Не делай этого.
Он ударил кулаком по столу, так что доски треснули.
– Не смей читать мои мысли! Ты – баба, ты не понимаешь, что такое мужская честь. Я сделаю, как решил. И никто мне не указ.
Он вышел, хлопнув дверью, и больше она не говорила с ним об этом. Но видела: каждую ночь он уходит в лес, встречается с чужеземцами, что-то чертит на земле, показывает тропы. Видела и молчала. Только стала еще тише, еще прозрачнее, словно сама превращалась в воду.

Слезы

Наступила последняя ночь. Сампур вернулся поздно, тяжело дыша, глаза его блестели, и от него пахло чужим потом и конским жиром. Он был возбужден, почти счастлив.
– Все, – сказал он. – Завтра ухожу. Проведу их через Черный лес до самой Оки. А потом вернусь. У нас будет все: золото, шелка, рабы. Мы станем богаты.
Цна сидела на пороге, обхватив колени руками, и смотрела на звезды. Звезды были холодные, далекие, и они не хотели ей помочь.
– Не вернешься, – тихо сказала она.
– Что? – он нахмурился.
– Не вернешься. Потому что если ты уйдешь, меня здесь не будет.
Он рассмеялся, но смех его оборвался, когда она подняла на него глаза. В них не было ни гнева, ни обиды – только бесконечная, бездонная печаль, такая, какая бывает у старых рек, утонувших в своем русле.
– Не запугивай меня, – глухо сказал Сампур. – Ты моя жена, ты пойдешь за мной.
– Нет, – сказала Цна. – Я не пойду за предателем. И ты не уйдешь. Я не пущу тебя.
Она встала, и в свете месяца показалась ему не женщиной, а чем-то древним, могучим, что жило здесь задолго до людей и будет жить после них. Она подняла руки, и ветер завыл, и деревья заскрипели, как живые.
– Остановись, – сказала она. – Заклинаю тебя всем, что было свято между нами. Останься.
Но Сампур отступил на шаг, и лицо его исказилось злобой.
– Ведьма! – крикнул он. – Всегда была ведьмой! Не смей, слышишь? Не смей!
Он схватил тяжелый топор, лежавший у двери, и занес его. Цна не шелохнулась. Только смотрела на него, и в ее глазах не было страха – была лишь та самая печаль, от которой у него задрожали руки.
– Не сможешь, – прошептала она.
Топор выпал из его рук. Он стоял, тяжело дыша, и вдруг заплакал – злыми, мужскими слезами, которые не приносят облегчения.
– Не мешай мне, – прошептал он. – Дай уйти. Я должен…
– Ничего ты не должен, – сказала Цна и повернулась к нему спиной.
Она пошла прочь, к реке, где в детстве ее учила мать слушать голоса воды. Сампур не пошел за ней. Он остался в доме, а через час, когда заря только начала заниматься, он вышел, взял свой лук и скрылся в лесу, чтобы встретиться с теми, кто купил его душу.
А Цна сидела на берегу. Она сидела долго, пока солнце не поднялось высоко, и тени не стали короткими, и весь мир не наполнился душным, тревожным зноем. Она думала о том, как могла бы навести на мужа слепоту, как велела ей мать, но не смогла. Не смогла даже проклясть его. Она могла только плакать. И она заплакала. Сначала тихо, потом громче, потом так, что слезы потекли рекой, и земля под нею стала мокрой, и образовался ручеек. Ручеек побежал вниз, к оврагу, слился с другим ручейком, потом с третьим, и вот уже вода хлынула, размывая берега, заливая низины, поднимаясь все выше и выше. А Цна все плакала, и слезы ее были светлыми, как небо, и горькими, как полынь.
Она не заметила, как тело ее стало легким, как дым, и растворилось в воде. Она не заметила, как превратилась в реку – широкую, спокойную, с тихими плесами и крутыми берегами. Она стала рекой Цной. И с тех пор вода в ней всегда чистая, и по ночам, когда луна заглядывает в омуты, можно увидеть на дне ее лицо – прекрасное, застывшее в вечной печали.

Голос

Сампур провел татар через Черный лес. Он вел их болотами, обманывал, путал тропы, но в конце концов вывел на дорогу, которая вела к Оке, к Рязани, к русским городам. Золото он получил, и шелка получил, и даже похвалу от самого темника, который назвал его «мудрым псом». С этим золотом, с этой похвалой он вернулся назад, в свой дом, на Урлапово городище. Но дома не было. На месте, где стоял их крепкий сруб, чернело пепелище. Кто сжег – татары ли, заблудившись в его лесах, свои ли, узнавшие о предательстве, – не знал он. Исчезли и люди, и старый Урлап, и собака, которая встречала его у ворот. Только река, которой здесь раньше не было, текла теперь широко и вольно, разделяя лес и поле.
Сампур стоял на берегу, и золото, которое он нес, казалось ему тяжелым, как свинец. Он хотел бросить его в воду, но не смог разжать пальцы. Он смотрел на реку, и вдруг ему почудилось, что волны говорят с ним. Он прислушался.
– Сампур… – шептала вода. – Сампур…
Это был ее голос. Нежный, тихий, без упрека, без злобы. Только любовь и боль, переплетенные так тесно, что их нельзя было различить.
– Цна! – крикнул он, и голос его прозвучал глупо и жалко в пустоте. – Цна, прости!
– Прощаю, – ответила река. – Но вернуть ничего нельзя.
Он упал на колени, он рвал на себе одежду, он бился головой о землю, но вода текла равнодушно, и только изредка, в тихих омутах, лицо ее мелькало в глубине – белое, прозрачное, неземное.
– Что мне делать? – закричал он.
– Приди ко мне, – прошептала река. – Мы были вместе, мы и умрем вместе. Вода смывает все, даже память о предательстве. Приди.
И Сампур, не раздумывая, шагнул в воду. Он шел, пока вода не поднялась ему до пояса, до груди, до горла. Он не боролся, не звал на помощь. Он только смотрел в глубину, где, как ему казалось, светилось ее лицо. И когда вода сомкнулась над его головой, ему почудилось, что он слышит смех – легкий, далекий, тот самый смех, которым она смеялась в первые дни их любви.
С тех пор и лежит Сампур на дне реки Цны. Рыбаки рассказывают, что в ясные ночи, когда месяц полон, можно увидеть на реке два отражения: одно – светлое, женское, другое – темное, мужское. Они тянутся друг к другу, но никогда не встречаются, потому что между ними – вода. А вода, как известно, смывает все, но не умеет соединять то, что разорвано человеческой душой.
А на том месте, где стоял дом Сампура, выросло село, и назвали его Сампуром. И люди, живущие там, до сих пор слышат по ночам, как река шепчет: «Сампур… Сампур…» – и кто-то глухо стонет в ответ с речного дна. И это не конец, ибо нет конца у воды, как нет конца у горя, которое когда-то стало рекой. Только холм Урлапов стоит по-прежнему, поросший травой, и смотрит на Цну, и помнит всё. А лес, тот самый древний лес, давно ушел, оставив после себя поля, деревни и одну негромкую, всегда печальную легенду, которую передают из уст в уста, чтобы помнили: светлая любовь и темное предательство всегда идут рядом, но первая превращается в реку, а второе ложится на дно. И только вода, вечная, мудрая, безмолвная, умеет прощать. Или делает вид, что умеет.