Ленинский проспект 2

Уроки труда в школе. В начальных классах они были совместными с девочками. Потом у нас был труд у них домоводство. Классе во втором мы делали перочистки. Это была конструкция из нескольких кружочков ткани, диаметром сантиметра четыре, скрепленных по центру. Загрязнившееся перо периодически помещалось между этими слоями ткани, аппарат сжимался пальцами и перо с небольшим усилием вытягивалось наружу. Грязь оставалась внутри. Елочные игрушки из бумаги и венец творения из скорлупы куриного яйца. С противоположных концов яйца делались небольшие отверстия, содержимое выдувалось ртом и шло в пищу, а скорлупа предоставляла простор для творчества. С одной стороны вставлялась проволочка подвеса, сам корпус расписывался согласно творческому воображению автора. Иногда к нему приклеивались дополнительные элементы из бумаги, фольги и пр. Эх, хорошо в стране Советской жить!

Ещё мы учились шить и вышивать. Стежок вперёд, стежок назад. Вышивали крестиком, потом болгарским крестиком. Некоторые девочки вышивали чудесной гладью, почти как моя мама. Мои попытки сделать то же без содрогания вспомнить не могу.

Некоторое время я вышивал крестиком по канве. У нас ещё оставались китайские нитки мулине «Дружба». Это были уникальные по насыщенности и виду нитки. Каждая нить плавно меняла насыщенность по длине. С одного конца нить имела глубокий интенсивный цвет, а с другого очень бледный, но тот же цвет. Сейчас бы сказали с плавным градиентом. Благодаря этому вышивка гладью или даже крестиком имела плавные переходы светотени. И Леонардо бы не отказался. Сейчас не то что таких ниток, но и людей которые бы о них помнили почти не осталось.
Васька Дуганов.
Самый колоритный эпизод связанный с ним описан во фрагменте
«Небо обрушилось внезапно».

Отец Васьки, старый Дуганов, окончил академию в один год с моим отцом и получил распределение в Мирный, на Северный полигон иногда упоминаемый как Плесецк по станции примыкания. Где Васька и окончил школу.

В последнее лето приключилось ещё вот что.  Уехав предварительно к новому месту службы, Дугановы через несколько недель на небольшое время вернулись в Москву. И мы встретились и пошли прогуляться. Между нашими домами и школой был небольшой садик-пустырь где мы и прогуливались. Внезапно Васька ощутил позывы к калоизвержению. Оглядевшись, он приспустил портки и присел. И надо же было такому случиться, что невдалеке показалась дама бредущая по пустырю. Васька в панике (такие тогда были нравы… сейчас ссут посреди улицы и ничего) подхватился и бросился бечь придерживая руками полуспущенные портки. Отбежав несколько он повалился на спину и стал натягивать портки извиваясь на траве. Закончив туалет он встал и мы продолжили променад. Через малое время я учуял запах человеческих отправлений, того, что Толстой описывал, как то, что остаётся от человека когда он посидит. См. «Ибикус». Запах нас преследовал и я пришёл в выводу что носителем его является именно мой друг. Оказалось он повалился спиной как раз в описываемую субстанцию. Я, предположив, что он описав круг повалился в собственный продукт начал хохотать и не мог остановиться. Его реакцию не помню. Но то что он применил весь набор элементов неглинного диалекта, коим я его обучал, было несомненно.

Сусоевы.

После рождения моего брата мы с пятого этажа последнего подъезда
Перебрались на второй этаж первого подъезда  в квартиру в которой жил полковник Сусоев с женой и дочкой дявятиклассницей Любой. Оба родителя были фронтовиками. Впоследствии Сусоев сыграл очень большую роль в моей судьбе.

Был он весьма колоритным и неординарным человеком. Когда он хотел успокоить нервы, то занимался укладыванием ваньки-встаньки. Уверял, что очень помогает…

Они были сибиряками и, соответственно, Сусоев любил пельмени и прочую незамысловатую снедь. Супруга же его, Валентина Григорьевна, потчевала изысканными московскими деликатесами. Иногда придя на общую кухню, он начинал восторгаться маминой стряпнёй, борщом, варениками, тушёной свининой и получал свою порцию. На его расхваливания жена замечала – «Я тебя кормлю всем калорийным».
На что следовал ответ – «Я не паровоз, чтобы калориями питаться!».

Рассказывал про офицера на фронте, который пробоинами из пистолета писал свои инициалы, непонятно с какого расстояния.

Их дочь Люба  была старше меня лет на семь. Довольно претенциозная девица. У них был телевизор. Каждый четверг по одному из каналов шла передача экспериментального цветного телевидения, которая на простеньком КВН отображалась, конечно, как чёрно-белая. Показывали по одному фильму раз в неделю. Каждую неделю мы с Любкой с нетерпением ждали эту передачу. Любка страстно надеялась, что покажут «Человек-амфибия», но показывали неизменно «Полосатый рейс» и она в страшном раздражении выключала телевизор к моему отчаянию. У нас телевизора не было и я готов был смотреть и «Вести с полей».  «Человек-амфибия» я смотрел в «Прогрессе». А вот прошумевшую «Великолепную семёрку» не удалось – детям до 16 входа не было. Я был в отчаянии. Все смотрели, а я нет… Интересно было бы узнать кто персонально принимал эти решения. Как сложилась его жизнь, остались ли у этого животного потомки, как они его вспоминают, и сказались ли на его судьбе те миллионы проклятий в его адрес, коими его поминали обездоленные мальчишки.

Я подчитывал за Любкой практически всё что она читала. Но однажды она не дала мне одну книгу, сказав что мне её читать рано! Я как сейчас вижу эту книгу. Почему-то мне запомнилось, что её название было «Римские каникулы». Но мне так и не удалось впоследствии найти книгу с таким названием…
Полвека спустя, в сети мне попался эротический рассказ с таким названием. Интересно когда и кем он был написан и реально ли его хождение в среде московских девятиклассников начала шестидесятых (а, впрочем, оттепель…). Причем переплетён он был в весьма добротный «взрослый» твёрдый переплёт. Но каков был шрифт, типографский ли, машинописный я так и не узнал. Сей книгой Любка меня заинтриговала на всю жизнь…

Как-то Любка для подготовки к урокам принесла том чьей-то «Детской энциклопедии». Она только тогда появилась. Стоила десять рублей, деньги огромные. Том был седьмой исторический. За ту, может быть, неделю что он был в квартире я проглотил его практически весь. Это было упоительно.

А вот у соседа по лестничной площадке нашей первой квартиры Серёжи Полещука (моего одноклассника) была Малая Советская Энциклопедия!!! У него было не только это. Его мама была китаянка. Отец был в командировке в Китае и привёз оттуда жену и пропасть китайской утвари и безделушек. У Серёжи была младшая сестра. Оба они были очень красивы красотой метисов. Можно себе только представить какой выросла красавицей его сестра. По распределению Полещуки уехали в Киев.

У Сусоевых был набор, маленькая искусственная ёлочка, сантиметров 25-30 и масса крошечных украшений. На новый год Любка её наряжала и даже позволяла мне надевать некоторые украшения. Как я хотел такую.

С Любкой мы играли в шахматы, в которые она неизменно меня побеждала. Поедая мои пешки она приговаривала «пефки тоже не орефки». Это не дефект речи. Просто кривлялась.
Сколько я помню, она мечтала о журфаке. «Человек над картою затих…».

Любка таинственно и гордо и даже хвастливо заявляла мне, что она тайная принцесса, дочь испанского короля и после свержения узурпатора каудильо она намерена вернуть себе по праву принадлежащий ей трон. Я должен был дать не менее сильный ответ. Тогда я как раз прочитал «Продавец воздуха» Беляева и находился под свежими восторгами, посему ответ был таков – а я хозяин подземного города. Потом мы яростно препирались кто главней.

Жизнь оказалась прозаичнее. Закончила она физфак МГУ. Встретив её на похоронах её отца, к тому времени уже генерала в Институте истории МО, я её не узнал. Из энергичной, раскованной десятикласницы она превратилась в тётку с каким-то конторским валиком на голове. У неё была дочь учившаяся в МГУ , которую я как-то мельком встретил в начале улицы Горького. И всё. Мама регулярно звонила вдове Сусоева на 9 мая. Потом телефон перестал отвечать.

Звонок в 2015.

Я имею обыкновение периодически пытаться найти в Сети старых знакомых и наладить контакт. Мне безумно любопытно, как сложилась их судьбы. В своё время некоторых я нашёл через «одноклассников».  Всегда вызывало недоумение, что никто из них не пытался найти меня… Неужели я такая неинтересная персона и им не хочется вспомнить детство и молодость? Найти меня весьма не сложно, поисковик по фамилии выдаст сайт бонсай ру, а там хотя и указан старинный телефон, но почта работает с 1999 года. Надеюсь в ближайшее время до запрета электронной почты у них руки не дойдут.
В какой-то мере это может объясняться уже почтенным возрастом моих ровесников и недоступностью для них премудростей компьютера. С каждым годом надежд всё меньше. Да и с почты моей скоро некому будет отвечать.

К чему это я. А вот к чему. Поиски девиц всегда разбиваются об идиотскую традицию утрачивать фамилию при вступлении в брак. Так свою первую любовь (неразделёнку, конечно) Таньку Иовлеву я разыскивал несколько лет и таки разыскал с третьей фамилией Кузнецова. В промежутке она успела побывать Бобковой.

Любка Сусоева догадалась соорудить двойную фамилию благодаря которой я и отыскал её на каком-то занюханном форуме физфака МГУ. Дальше дело техники.

Звоню по разысканному в Сети домашнему телефону. Отвечает мужской голос. На мой вопрос о Любови Викторовне он с тревожным подозрением вопрошает – а кто её спрашивает? Я опешил, Отелло! Да ведь Дездемоне то в аккурат семьдесят. Отвечаю – Виняр, и начинаю пояснения, но он меня перебивает – да, я слышал эту фамилию и передаёт трубку Любке. Есть контакт!


Заболел. Болезнь вообще воспринималась абсолютно не так как в зрелости. Никакого трагизма. Масса приятных моментов – ешь что хочешь, правда, приходится пить горячее молоко с маслом и мёдом, но и гоголь-моголь. А главное!!! – не ходить в школу. Лежишь себе барином и читаешь. «Дети капитана Гранта» именно так были прочитаны в первый раз без перерывов на сон и приём пищи. Какое было счастье.

«Каллисто». Эта книга потрясла. Первая у меня о визите пришельцев с одноимённой планеты. С драматическими перипетиями. Впрочем, это, несмотря на фантастическую фабулу был образчик соцреализма. У пришельцев был, конечно, коммунизм. Герои на Земле райком-обком ну и героические чекисты. Непременные шпионы-вредители и наша пабедка, как всегда. Вторая книга «Каллистяне»  уже являла собой унылое описание коммунистического завтра весьма похожего на представление о рае Гекльберри Финна.

Моя идея о полёте на Солнце. Надо было термоизолировать внутреннее пространство ракеты. Я понимал, что вода не подходит – пар при закипании разорвёт оболочку. А вот зелёная трава, которая, как я прекрасно знал, ни за что не хочет разгораться в костре – в самый раз. Тогда появились таблетки «Холодок» – ментол с сахаром. Кто-то из приятелей серьёзно утверждал, что если набить их в рот побольше то не сгоришь и в печи.

Лакомством были кукурузные хлопья. Это было то, что сейчас называется корн-флейкс обсыпанный сахарной пудрой, а настоящий поп-корн был в большой редкости и дефиците, нами он ценился поболе хлопьев. Хотя на мой теперешний взгляд был менее вкусен.

Когда я был посылаем в расположенный на параллельной улице магазин «Диета», то часто покупал разные плавленые сырки. Запомнились со вкусом лимона и апельсина. Сейчас бы их в рот не взял. Ещё там продавалось желе фруктовых вкусов. Тогда это скорее всего было натуральное, так как искусственное стоило дороже. Мечта - Курабье бакинское, дорогое печение, три рубля, кажется. Повседневное это леденцы с фруктовыми смаками. Но кажется это уже были эссенции, уж больно дешёвое. Ещё были подушечки, маленькие карамельки с повидлой внутри. Дешевле сахара. Из чего эта повидла добывалась?... В селе из подушечек гнали самогон.


Как оказалось этот магазин «Диета» посещала примерно в то же время и Ленка первая жена Костюшка Ремчукова и имела примерно те же пристрастия, что и я.


Футбол. Как и у всех мальчиков тогда, это было основное занятие во дворе. Во время игры каждый принимал пселдоним известного футболиста. Почему-то помню только вратарей – Разинского и Маслаченко. Разинский был окружён ореолом таинственности, по слухам он сидел за изнасиловании дочери посла. Это были искажённые отголоски скандала со Стрельцовым.

Было просто необходимо за кого-то болеть. Хотя меня футбол (как и прочий спорт) абсолютно не интересовал, но будучи вынужденным дворовым сообществом я решил, что болею за «Торпедо»; за него никто не болел, да и слово было красивое.

 Особенной ценностью считалось будучи вратарём умение рыпаться - бросаться на мяч и в падении (обязательно отчаянно плашмя) либо взять либо парировать мяч. Команды формировались по псевдослучайному принципу. Два капитана (никаких реминисценций) выбирали из пары претендентов, каждый из которых назывался абстрактным предметом – «тополь» или «осина». Капитан вслепую называл предпочтительный и получал негаданного игрока. Я всегда выбирал название экзотическое и необычное, типа «баобаб», что позволяло выбирающему меня сразу отбраковать – играть я не
умел и не очень то стремился.  Но, Noblesse oblige.

В школу пришли вербовщики-тренера. Проверяли физическую стать и особенно как вытягивается носок. Меня взяли. Это оказалась секция прыжков в воду при МГУ. Я ходил туда несколько месяцев пока меня не забраковали как прыгуна и не сплавили в секцию плавания, где меня тоже к величайшему счастью  признали к спорту абсолютно непригодным. Но там я научился кувыркаться с высокой стойки и ходить колесом.
Свой пропуск в бассейн МГУ я сжёг на костре со слезами на глазах по дороге в молочную кухню за кормом для новорожденного брата Вити. Ходил я туда рано утром, что было известным испытанием. Путь пролегал мимо клумбы с анютиными глазками, которые я срывал и дома засушивал в книгах.

Ходили мы летом либо в кожаных сандалиях, которые я бы с удовольствием носил и сейчас, либо в кедах. Кеды были отечественные, ацтой, с круглыми, высокими и узкими носами; китайские «два кольца» гораздо качественнее с логотипом из двух перекрещивающихся колец и гораздо удобнее и привлекательнее.
Первые мои кеды были советские , но я был рад и таким. У некоторых были китайские «Два кольца». Конечно это были кеды американские. С одного из заводов, которые были сооружены в Китае при Чан Кай Ши. Но самые лучшие кеды были вьетнамские «два мяча». Они были у редких счастливчиков и обсуждение достоинств и недостатков моделей кед занимало известную часть нашего досуга.

Очень многие мальчики, в том числе и Васька Дуганов коллекционировали марки. Особо ценились марки колоний. У мальчика с соседнего двора было 30 колоний! Уганда-Кения-Танганьика. Испанская Сахара.
Каждая колония стоила тридцать копеек. Состояние. 

Я стоял несколько особняком, так как коллекционировал монеты. И моё общение в этом направлении было спорадическим – изредка мне удавалось выменять у кого-нибудь случайно оказавшуюся монету. А вот с марками я был вовлечен в более активную, зачастую криминальную деятельность. Я заговаривал зубы васькиным коллегам пока он тырил у них марки. К маркам я обратился уже в Болшево, когда мои монеты исчезли в загребущих лапах Саши Тюрина.

Любымым занятием вечером, как правило осенью, когда начиналась школа и темнело рано были костры. От самых крошечных, до пожаров Около нашего дома было большое поле-пустырь, метров двести на сто (сейчас там стоят две уродливые башни). На пустыре  в углу ближнем к центру был пункт приёма стеклопосуды и соответственно огромный склад деревянной тары прямо на открытом воздухе. Как-то раз его подпалили интереса ради. Вот это был костерок! Куда там пионерному лагерю…

По периметру этого пустыря зимой была лыжня и я, взяв у соседей лыжи (с резиновыми креплениями), иногда часами один ходил по этой лыжне. На этом пустыре я летом нашёл монету. Марку германского рейха с Гинденбургом. Оказалось, что Гитлер свою персону на деньги не помещал. А вот почтовые марки с ним были.

Одним из развлечений зимой были узкие ледовые дорожки на тротуарах по которым, разбежавшись можно было катиться на подошвах. Такие дорожки появлялись на всех не очищенных от снега тротуарах и пунктиром тянулись едва ли не вдоль всех улиц с первым снеговым покровом. Иногда и взрослые не отказывали себе в удовольствии прокатиться.

В Болшево эти дорожки тоже наличествовали практически всю зиму. Пожилые пешеходы часто падали на них, особенно, когда припорошенные молоденьким снежком они становились не заметными и особо скользкими.
Этим объясняются угрозы моих шпанистых одноклассников в адрес директора школы – «мы ему дорожку раскатаем».

Некоей загадкой для нас, малышей оставалась тайна появления этих дорожек. Возникали они, как правило, сами по себе. Но иногда мы предпринимали усилия по их созиданию. В требуемом месте с достаточно плотным снегом мы начинали интенсивно раскатывать дорожку и она внезапно  начинала появляться из под снега. Так нам казалось. Мы полагали что везде под слоем снега есть слой отличного скользкого льда и стирая снег с него при помощи интенсивного движения мы просто извлекаем его на свет. Нам в голову не приходило, что елозя по снегу мы нагреваем его, в месте контакта он плавится и  тут же замерзает в гладкий лёд. В настоящее время культура этого развлечения, как и множества прочих уличных, утрачена.